«А что, если и мне спеть?» – подумал Степан и, двигаясь в сторону чернеющей вдали березовой рощи, запел песню юнкеров Николаевского кавалерийского училища, которую вместе с Терентием уже давно выучил наизусть:

– Вице-унтер-офицер Пашков, вы еще и поете? Значит у вас все благополучно?

Из мглы неожиданно вынырнула худощавая фигура ротмистра Неделина, из-за плеча которого выглядывало встревоженное лицо Терентия.

– Так точно, господин ротмистр! – обрадованно гаркнул Степан.

– Ну, догоняйте скорее! – крикнул ротмистр и тут же растворился в темноте.

– Ну ты, брат, даешь, – только и смог сказать Терентий и тут же кинулся обнимать своего потерянного и вновь обретенного друга. – Ты прости меня, – сквозь слезы твердил он, – что не прислушиваюсь к тебе. Ведь ты многое правильно говоришь, а меня последнее время гордыня заела. Но как только я понял, что ты отстал и можешь замерзнуть, у меня сердце зашлось. Сразу вспомнил все твои дружеские увещевания и советы, и тут же поклялся, что если с тобой все будет хорошо, то я бросаю курить и перестану цукать младших.

Дальнейший путь продолжался спокойно и размеренно, словно ничего и не случилось. Друзьям даже показалось, что как будто и ветер стал тише, и мороз уже не так больно щипал за уши, и пение наконец-то встретившихся друзей зазвучало над рекой уже с большим воодушевлением:

самозабвенно горланили друзья, радуясь тому, что вышли победителями в борьбе со стихией, что, как и прежде, они вместе, что несмотря ни на что они станут юнкерами Славной Школы, о многострадальной и в то же время доблестной жизни которых среди кадетской братии ходило столько фантастических рассказов и легенд.

Ибо к высокому званию юнкера они, как и многие другие кадеты, шли всю свою сознательную жизнь, закаляя свое тело и душу не только ради наиболее полного и глубокого усвоения военной науки, но и для последующего преодолении всех тягот и лишений воинской службы. В их становлении было нечто такое, что без слов говорило детской душе о том, что она приобщается к тому миру, где кадетская дружба и смерть за Отечество есть святое и само собой разумеющееся дело. Так без излишнего увещевания и патриотических призывов формировалась военная каста, насквозь проникнутая лучшими историческими и боевыми традициями, вырабатывался тот слой русского офицерства, на таланте и самопожертвовании которого создавалась российская военная слава.

Омск – Владивосток. Май 1911 года

После выпускных экзаменов кадеты Омского кадетского корпуса разъезжались по домам на каникулы. На железнодорожной платформе собрались не только отъезжающие, но и их омские друзья и товарищи. Это и понятно, ведь они многие годы прожили вместе в стенах Кадетского корпуса, вместе росли, вместе учились и мужали…

Прощание было по-детски шумным и печальным. Наверное, не одно кадетское сердце осталось тогда на платформе. Все утешались только тем, что разлука будет недолгой, что все они еще не раз встретятся если не в военных училищах, то уж конечно в армии. Искренне радовало ребят лишь то, что в рождественский отпуск они наконец-то предстанут перед родными и друзьями уже почти что блестящими юнкерами.

Поезд Терентия, семья которого переехала в Гатчину в связи с назначением его отца, Генерального штаба полковника Павла Алексеевича Доронина, командующим лейб-гвардии кирасирского полка, приходил на станцию позже, и друзья прощались ненадолго. Договорившись встретиться в Славной Школе, они крепко обнялись. Махнув на прощание рукой, Степан заскочил в уже отправляющийся состав, который, плавно набирая скорость, двинулся на Восток. Под впечатлением расставания путешествующие вместе со Степаном кадеты махали в открытые окна руками и весело распевали:

Подполковник Петр Ильич Пашков, облаченный в парадный мундир, точно рассчитав, где остановится вагон, первым встретил Степана, нетерпеливо соскочившего на платформу Владивостокского вокзала. Трижды расцеловав сына, он неожиданно отстранил его от себя и, окинув теплым, изучающим взглядом его рослую, крепко сбитую фигуру, радостно промолвил:

– Ну вот, мой дорогой сын, ты стал настоящим военным. Жаль только, что ты не хочешь продолжить нашу семейную династию Петровских бомбардиров. Или, может быть, ты раздумал? – с надеждой в голосе спросил отец.

– Нет! – твердо ответил Степан, – вы же знаете, что я от своего решения не отказываюсь!

– Ну, раз решение твое твердо, то я благословляю тебя на кавалерию, – торжественно произнес старый бомбардир, осенив сына крестным знамением.

Поймав на привокзальной площади извозчика, Пашков-старший приказал вознице:

– Гони к пристани, что напротив Русского острова, прокатишь с ветерком, получишь полтину!

– Мы разве не домой? – спросил удивленно Степан.

– Ты же прекрасно знаешь, что для артиллериста дом – батарея! – воскликнул Петр Ильич и с нескрываемой надеждой взглянул на сына, в глубине души все еще уповая на то, что тот, обозрев все великолепие и оценив всю мощь реконструированной недавно артиллерийской батареи, которой он командовал, все-таки изменит свое решение.

На восточном направлении берегового фронта Владивостокской крепости работает комиссия из Главного штаба, – после небольшой паузы объяснил он, – поэтому последнее время я днюю и ночую на батарее. А, впрочем, если ты не желаешь ехать со мной, то я могу завезти тебя на квартиру.