Расплатившись, юнкера вместе с Панаевым вышли из заведения на свежий воздух и радостно вдохнули его в себя полной грудью. Когда ротмистр, сославшись на срочные дела, попрощавшись, ушел, они еще долго смотрели вслед удаляющейся в сторону Невского проспекта стройной фигуры офицера, привычно придерживающего рукой шашку, молчаливо переваривая его идущие от самого сердца наставления.

– Могучий мужчина! – прервал затянувшееся молчание Терентий, выразив эпитетом «могучий» свою высшую похвалу.

– Солнечный человек, – выдал свою высшую оценку Степан, – вовремя нас от соблазна остановил. Кстати, отец мой воевал в Русско-японскую войну с его старшим братом, Борисом Аркадьевичем. Своей внезапной кавалерийской атакой поручик Панаев обратил в бегство наступающих японцев и тем самым спас жизни многим артиллериста, в том числе и моему отцу. А вообще-то братья Панаевы – авторитетные в кавалерии люди, – добавил он. – Если хочешь, я тебе когда-нибудь о них расскажу…

– Удивил! Да о Борисе Аркадьевиче и я сам могу тебе много чего поведать, – заявил неожиданно Терентий. – Мой отец познакомился с штабс-ротмистром Панаевым в Офицерской кавалерийской школе. Там он и запомнился ему не только как лучший конник школы, но и как великолепный дрессировщик. Отец не раз рассказывал мне, какие номера вытворял он на своей кобыле Дрофе, которую привез с собой в специальном вагоне. Однажды после занятий они верхами скакали по пустому манежу. Вдруг с головы Панаева слетела фуражка. Вместо того чтобы соскочить с лошади и поднять головной убор, он просто отдал лошади поводья. Развернувшись, Дрофа подъехала к фуражке, зубами схватила ее и подала всаднику. Чтобы показать и другие умения Дрофы, Борис Аркадьевич, двигаясь шагом, как бы невзначай терял то платок, то портсигар, и умная лошадь сейчас же замечала потерю, останавливалась, находила и подавала все утерянные предметы хозяину…

– А знаешь ли ты, друг мой перший, что Борис Аркадьевич вернул в кавалерию самый страшный для врага вид оружия? – задал Степан вопрос с явным подвохом.

– Что ты имеешь в виду? – спросил удивленно Терентий, – насколько я знаю, за последнее время никаких новых видов оружия в кавалерии не вводили. Отец обо всех новинках мне непременно рассказывает.

– Думайте, господин юнкер, думайте, – распалял любопытство друга Степан, – еще и месяца не прошло с тех пор, как ты удостоился высшего балла за ответ о последней кавалерийской реформе…

– Ну, что у тебя за манера загадки загадывать, – сдался Терентий, – говори, коли знаешь, а не то я тебя сегодня побью!

– Ну ладно, – промолвил благодушно Степан, – только под страхом получения незаслуженных побоев докладываю тебе, что ротмистр Панаев благодаря своим докладам по начальству и публикациям в военных изданиях сумел добиться от Военного ведомства пересмотра в отношении использования в бою облегченной пики, которую сам же и сконструировал. Мне об этом рассказал Лев Аркадьевич, когда я готовился к занятиям по истории военного искусства. Но тогда вызвали для ответа тебя. Я бы рассказал о кавалерийской реформе немного шире.

– Возможно, ты прав! – согласился Терентий, – отец однажды говорил мне, что в кавалерии продолжается дискуссия о необходимости оснащения облегченными пиками первых шеренг всех полков русской кавалерии.

Так, споря о настоящем и будущем армии и кавалерии в частности, то и дело приветствуя попадавшихся навстречу офицеров, юнкера оказались вскоре у проходной своей Славной Школы.

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Март 1912 года

– Эту неделю мы с тобой хорошо потрудились, – объявил Терентий, собираясь в отпуск. – Недаром взводный поставил нас всем в пример. Поэтому я предлагаю сегодня не гулять бесцельно в Летнем саду, а побывать у моей любимой тетушки Вероники Александровны. Она прислала мне записку с просьбой непременно пригласить на сегодняшнее чаепитие друга, то бишь тебя.

– А нам не скучно будет весь отпуск у нее провести? – без особого энтузиазма откликнулся Степан, – может быть, лучше посетим Петропавловскую крепость, посмотрим, как батарейцы производят полуденный выстрел?

– Я и сам не любитель тетушкиных чаепитий, где собираются в основном наши молодые родственники, которых она опекает. Но она мне написала, что в этот раз кроме студентов и гимназистов будут подруги моей сестры Александры по Смольному институту благородных девиц…

При этих словах у Степана вдруг екнуло сердце.

– Я не отказываюсь! – поспешно воскликнул он, – да и тетушка может на тебя обидеться, – добавил равнодушно он, чтобы хоть как-то скрыть свое неожиданное смущение при упоминании знаменитого заведения благородных девиц.

– Значит решено!

Выйдя за стены Славной Школы, друзья сразу же направились к веренице колясок, с нетерпением ожидавших выхода отпущенных на волю юнкеров.

– Отвези-ка ты нас, братец, на Литейный проспект! – приказал извозчику Терентий, как только они устроились в коляске.

– Долго ли нам ехать? – спросил нетерпеливо Степан.

– Приедем, увидишь, – загадочно улыбнувшись, ответил Терентий.

– А что мы там будем делать?

– Выполнять рекомендации старшего начальника!

– Что ты имеешь в виду?

– Забыл, что ротмистр Панаев недавно нам сказал? – промолвил Терентий, хитро улыбаясь.

– Ну говори, не тяни кобылу за хвост, – настаивал Степан, шутливо сдавив другу шею.

– Ну ладно, – сдался Терентий, – помнишь, Лев Аркадьевич сказал, застав нас в обществе доступных девиц, что мы с тобой не имеем ни самоуважения, ни смелости, чтобы познакомиться с приличными девушками…

– Правильно сказал! – воскликнул Степан. – Но при чем здесь Литейный?

– Увидишь! – многозначительно заявил друг.

Как только коляска подъехала к двухэтажному каменному особняку с высокими чугунными воротами, увенчанными гербом в виде щита, на котором угадывались очертания орла, рыцарей, мечей и стрел, Терентий крикнул вознице:

– Стой! Приехали.

Рассчитавшись с извозчиком, он уверенно открыл небольшую, в рост человека дверцу в воротах и смело зашел во двор. Степан поспешил за ним.

Лакей, встретивший гостей во дворе, узнав Терентия, радостно всплеснул руками.

– Барыня меня уже несколько раз посылала к воротам, узнать, не приехали ли вы, ваше благородие. Пойду обрадую ее. А вы с товарищем проходите в залу.

Горничная, встретившая юнкеров, помогла им раздеться и повела в просторную залу, стены которой были увешаны потемневшими от древности портретами, а недалеко от камина стояло пианино в окружении пюпитров для скрипачей.

Степану одного взгляда на все это великолепие было достаточно, чтобы понять, что он оказался в старинном родовом гнезде семейства Дорониных. Не богатство обстановки, равной которой он еще не видал, поразило его, а старина вещей, находящихся в зале, солидность и их неброская утонченность и красота. Особое внимание его привлек длинный ряд темных портретов в золоченых рамах. С крайнего, самого темного, испещренного мельчайшими трещинками полотна на него смотрело хмурое, полное достоинства и величия лицо, обрамленное окладистой черной бородой и пышными усами, крупную, лобастую голову которого венчала высокая боярская шапка. В противовес этому портрету ниже висел портрет светловолосой женщины, с розовыми щеками и пухлыми губами, глаза которой излучали тайную печаль и добро.

– Это наши древнейшие предки, – с нескрываемой гордостью объявил Терентий. – Родоначальники рода Дорониных, боярин «Степашка Дорона» и супруга его Всеславна Всеволодовна из рода бояр Головиных. Портреты сработаны монастырскими богомазами в конце XVI века.

«Это был род служивых людей», – подумал Степан, с любопытством рассматривая другие портреты предков своего друга, на которых были изображены в большей части высокие статные люди в военной форме с многими российскими и иностранными звездами и крестами. Женщины были изображены в шляпах с томными и мечтательными глазами, с мушками на щеках, красивые и не очень.