На крайних, более современных портретах предков были изображены офицеры и генералы с орденами Святого Георгия на груди.

– Мой прадед Павел Поликарпович командовал в Бородинском сражении гусарским полком. Он погиб, участвуя в совместном с Платовым рейде по тылам французов и награжден посмертно орденом Святого Георгия IV степени. Его сын, мой дед Алексей Павлович, заслужил Святого Георгия IV степени во время Русско-турецкой войны.

Чувствовалось, что Терентий прекрасно знал историю каждого из своих предков, в разное время изображенных на портретах, и искренне гордился ими. Служилые дворяне Доронины, которые имели свой герб, владели обширными землями, на которых трудились сотни крепостных.

В отличие от древнего рода Дорониных род Пашковых был не такой древний и родовитый, к тому же ни своего герба, ни земель и тем более крепостных никогда не имел, но это тоже был род служивых дворян, которыми Степан гордился не меньше, чем Терентий.

– О мой Бог! – всплеснула руками полноватая, веселая седеющая дама, заходя в залу. – Ты здесь, мой дорогой племянничек. Ну иди же, обними да поцелуй скорее свою тетушку!

– Bonjour, ma chere tante! – приветствовал Терентий Веронику Александровну звонким голосом и щелкнул каблуками так, что весь зал наполнился малиновым звоном шпор.

С радостной улыбкой на лице он обнял тетушку и трижды поцеловал ее в щечку.

– Какой ты красавчик в этой форме, – ласково потрепала Вероника Александровна Терентия по голове, – вы оба словно херувимы с пасхальной открытки, – добавила она, переведя свой нежный, материнский взгляд на застенчиво стоявшего Степана.

– Разрешите представить вам моего лучшего друга и товарища по кадетскому корпусу юнкера Степана Петровича Пашкова!

Степан щелкнул каблуками, и малиновый звон вновь заполнил собой весь зал.

Сделав три шага навстречу хозяйке, он, явно волнуясь, неловко поцеловал пахнущую тонкими духами руку, но та не обратила на это никакого внимания и, чтобы его подбодрить, провела своей ароматной рукой по его топорщащимся после фуражки вихрам.

– Проходите в столовую, – пригласила юнкеров тетушка, – там вас с нетерпением дожидаются мои юные друзья.

За большим столом, уставленным вазочками с самыми разными сладостями и пирожками, по-семейному сидело человек десять гостей, которые довольно шумно переговаривались.

– Не здоровайтесь, – предупредила военных Вероника Александровна. – У нас не принято. Только грохота стульями наделаете. Постепенно познакомитесь. Да и чего представляться, за разговорами узнаете друг друга, – сказав все это одним духом, она с чувством выполненного долга села у двухведерного самовара и начала разливать чай.

При появлении красавцев-юнкеров гости притихли.

– Прошу вас садиться поближе ко мне, – прервала затянувшееся молчание милая, довольно симпатичная девушка лет семнадцати с луноликим умиротворенным лицом и огромными голубыми глазами, чем-то похожая на Терентия.

– Это моя сестра Александра, – шепнул смущенно друг, увлекая Степана на заранее расставленные слугами стулья.

Первое время молодежь, занятая чаепитием и поглощением всевозможных кондитерских яств, молчала, присматриваясь к припоздавшим военным, словно ожидая, что те заговорят первыми.

Но юнкера в этой довольно непривычной для себя обстановке, под любопытными взглядами ранее пришедших гостей чувствовали себя явно не в своей тарелке и, вместо того чтобы дать ход ожидаемому за столом разговору, смущенно, не поднимая глаз, глотали терпкий, ароматный чай вприглядку.

– Что ж вам, господа юнкера, птифуры да зефиры мои не по вкусу? – делано возмутилась хозяйка. – Александра, а ну-ка угости юнкеров, чем бог послал! – шутливо приказала она.

– Jʼobéis a mon commandant![5] – также шутливо по-военному ответила Сашенька, чем вызвала за столом веселый смех, сразу же растопивший лед отчуждения, невольно возникший при появлении новых гостей.

После того как Александра поставила перед братом и его другом по вазочке, доверху наполненных конфетами, пирожками и пирожными, которые проголодавшиеся юнкера уплетали за милую душу, в столовой вновь зазвучал смех, раздались первые поощрительные реплики:

– Сашенька, подложи им еще птифуры!

– И засахаренных орехов не забудь!

– Все, хватит подкладывать! – решительно заявила тетушка, – пора и повеселиться. Приглашаю всех в залу!

Допив пятую чашку чая, друзья, отдуваясь и вытирая платками выступивший на лбу пот, неторопливо, с достоинством направились вслед за остальной компанией, устремившейся в залу.

Подходя к двери, Степан услышал знакомую мелодию и чарующий девичий голос, заставивший его неискушенное сердце биться учащенней, значительно опережая ритм удивительно душевной песни:

Перед роялем, который гости обступили со всех сторон, сидела сказочная, сладкоголосая певунья, которая в этом, казалось бы, незатейливом романсе выразила столько скрытой любви и страсти, что Степан был потрясен до глубины души. Для него только одного этого исполнения было достаточно для того, чтобы он мгновенно забыл все свои большие и мелкие неприятности, произошедшие за последнее время в училище, серую промозглую погоду, и даже нездоровое любопытство незнакомых ему молодых людей, до сих пор посматривающих на него с ревностным подозрением, ибо благородные девицы осыпали юнкеров словно цветами своими благосклонными, восторженными взглядами. Все это улетучилось, словно под ярким, всеослепляющим восходом солнца, как сон, как утренний туман. И это возбуждающее высокие чувства, излучающее всем своим видом добрый свет и тепло лучезарное существо было от него всего лишь в нескольких шагах. Но Степан в каком-то мистическом страхе даже не смел приблизиться к ней, этой еще неведанной ему богини совершенства.

– Что с тобой? – оторвал Степана от радужных мыслей Терентий. – Вижу, ты от Аннушки совсем голову потерял! Хочешь, я тебя с ней познакомлю?

– Нет! Как можно? – смущенно отнекивался Степан, все еще находясь в радужном тумане влюбленности, искренне боясь, что реальная действительность сбросит нарисованное воображением божество с воздвигнутого им пьедестала.

Но Терентий, не обращая внимания на душевные переживания друга, схватил его за локоть и, расталкивая молодых людей, со всех сторон предлагающих певунье свои услуги, силой подвел его к ней и радостно объявил:

– Честь имею представить моего лучшего друга, поэта и мечтателя, Степана Пашкова! Прошу любить и жаловать.

– Аня, – промолвила девушка тихим грудным голосом.

Степан смело взглянул ей в лицо и в который раз за этот день потерял дар речи. Перед ним стояла настоящая пери из сказки «Тысячи и одной ночи». Ее густые темно-русые волосы красивыми природными завитками падали на чистый белый лоб, спускались на уши, на плечи. Лицо с чуть порозовевшими щеками и маленькими тонко очерченными губами было чуть продолговатого милого овала с правильным тонким носом и, казалось, светилось изнутри. Ее огромные светло-голубые глаза, оттененные длинными, густыми, пушистыми ресницами, девственно чистые, как у девочки, смотрели на мир из-под тонких бровей, красивой дугой нависших над ними, наивным, доверчивым взглядом, который, казалось, не туманила ни одна грешная мысль. Даже довольно скромное, на фоне разряженных кто во что горазд девиц, ее светло-серое институтское платье придавало ей еще большую грациозность и совершенство.