– Трепещи, зверье! Трепещи, сугубые! – послышались веселые голоса с эстрады.

– Звери косматые, звери лохматые, звери сугубые, – строго взглянув на первашей, читал приказ вахмистр, – сердце «благородного корнета» обливается кровью при виде гнусных дел, кои вы вершите…

Степан, как и большинство его товарищей, стоящих со свечами в руках по стойке «смирно», напряженно вслушивался в слова приказа и недоумевал. Взглянув на Терентия, по лицу которого было видно, что он еле сдерживает рвущийся наружу смех, он начал постепенно понимать, что все это действо не что иное, как балаган, и словно в доказательство этого строгие слова приказа были внезапно прерваны слаженным пением «корнетов»:

В это время три «корнета» обошли всех «сугубых зверей», задувая у них свечи.

Песнь прервалась, и Вронский продолжил чтение приказа и «Домостроя» Славной Школы:

– Проходя мимо мясных лавок, зубами не щелкать. В салфетку не сморкаться, ибо для этого у «сугубого зверя» должен быть носовой платок. Мимо пехоты гнать извозчика аллюром не ниже галопа. Своему лакею платить не менее трех рублей, ибо карман «зверя» не отощает, а семья лакея сыта будет…

Чтение приказа заканчивалось словами:

– Трепещи, «сугубые звери»! – грозно в один голос прокричали «корнеты».

Но не видно трепета у «сугубых зверей», ибо к концу действа всем стало ясно, что все происходящее – веселый традиционный водевиль.

– Ты знаешь, кто сочинил «звериаду» и все, что с ней связано? – многозначительно взглянув на Степана, спросил Терентий, когда они направлялись в спальное помещение.

– Откуда? – ответил удивленный вопросом Степан. – Я впервые об этом слышу.

– Все это, по словам отца, создано гением корнета Лермонтова!

– Не может быть! – воскликнул удивленно Степан.

– Почему не может быть? Ведь он, как и мы, из кадетов был произведен в юнкера, и так же, как и мы, грыз гранит военной науки. А мы с тобой так и не нашли время побывать в музее корнета Лермонтова. – В голосе Терентия прозвучало сожаление. – После принятия присяги непременно сходим!

– Обязательно сходим! – поддержал друга Степан.

И вот наконец-то наступила долгожданная суббота, не по-осеннему солнечная и теплая. Придя с завтрака в спальное помещение, первокурсники нашли на постелях разостланную служителями, еще пахнущую портняжной мастерской, форму.

– Господа юнкера, живо одеваться и вычистить оружие и амуницию до блеска! – прозвучала команда дежурного офицера. Вахмистры подхватили ее, и вскоре под сводами помещения стало особенно шумно и весело.

Началась усиленная чистка винтовок, шашек, портупей и подгонка одежды и обуви.

– Ерофеич, вычисти мне сапоги!

– Пафнутий, неси тряпку обтереть ножны!

Лакеи как угорелые носились от одного юнкера к другому, спеша поскорее выполнить их просьбы.

Степан с Терентием, хотя и оплачивали услуги своего лакея Тимошки, но старались чистить оружие, портупею и сапоги самостоятельно. Правда, первый месяц Терентий, явно привыкший за время каникул к услугам отцовского денщика, покрикивал на Тимошку, заставлял его не только чистить оружие, но и загрязненную на занятиях кадетскую форму. Старик безропотно выполнял все его приказания, хотя видно было, что быть на побегушках ему нелегко. И когда однажды Терентий накричал на лакея за его нерасторопность, Степан заступился за него. Юнкера в сердцах чуть было не рассорились. Только боясь потерять закадычного друга, Терентий отказался от своих барских замашек и повинился не только пред Степаном, но и перед Тимофеем, одарив его серебряным рублем. С тех пор они, к явному удивлению многих своих сокурсников, старались все делать самостоятельно и лишь изредка посылали Тимофея в буфет за булочками и сельтерской.

С заботливостью отцов, одевающих сыновей на царский смотр, портупей-юнкера и взводные вахмистры обходили своих юнкеров, подбадривая их:

– Хорошенько начищайте портупеи стеарином, чтобы перед эскадроном в грязь лицом не ударить.

– Старайтесь, чтобы все было как в песне: «Снега белого белее блещут наши портупеи шашки боевой».

Но и без понуканий юнкера старательно готовились к торжеству.

У Степана с Терентием белее снега сияли портупеи, серебром отливали клинки и золотом – медные наконечники ножен.

– Ну, с Богом! – скомандовал дежурный офицер, и вскоре весь эскадрон высыпал на плац, чтобы в течение нескольких минут превратиться из шумной, многоголосой толпы в четкие и молчаливые прямоугольники взводов эскадрона и разношерстной казацкой сотни. На правом фланге – старший курс, на левом – первокурсники.

Глядя на торжественно замерших в строю товарищей, Степан невольно подумал: «Удивительно, как за короткое время, прошедшее со дня прибытия в училище, мы сильно изменились. Как будто подросли и постройнели. По себе чувствую, что многим из нас уже начинает прививаться та военная жилка, по которой так нетрудно узнать настоящего военного даже в цивильном платье».

– Дивизион, смирно! Слушай на кра-ул! Господа офицеры! – скомандовал эскадронный командир полковник Митин, заметив издали начальника училища.

Трубачи заиграли «встречу».

Генерал Мраченков неторопливо приблизился к строю. Он был чуть выше среднего роста и широкоплеч. Его кривые, поистине кавалерийские ноги, упакованные в высокие хромовые, начищенные до зеркального блеска, сапоги, плавно, словно на ощупь, переступали по плацу.

– Ваше превосходительство, юнкера и казаки Славной Школы для торжественного принятия военной присяги построены!

– Здравствуйте, кавалеристы!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

После краткой вступительной речи начальника училища о важности принятия присяги церковные служители поставили на средину плаца аналой, к которому подошли протоиерей и училищный адъютант Якин.

Адъютант прочел статьи из военных законов, за что жалуется орден святого великомученика Георгия, и перечислил кары за нарушение обязанностей службы.

Мраченков чуть заметно кивнул головой протоиерею и сделал глазами знак адъютанту.

Ротмистр Якин четким строевым шагом вышел перед серединой дивизиона.

– Под знамя! – скомандовал он громовым голосом.

– На крааа-ул!

Раз! Два! Три! Три быстрых и ловких приема с оружием, холодно клацнувшим в знак одобрения, и двести серебристых штыков уперлись своими остриями в голубое небо и тут же замерли в совершенной неподвижности.

Серебристо-трубный училищный оркестр грянул марш «Под двуглавым орлом», и на плац вынесли белое знамя с золотым орлом на навершии древка. Знаменщик остановился у аналоя, и сразу же прозвучала команда ротмистра Якина: