– Может быть, помочь вам дойти до кровати? – предложил я, но Панаев, глянув на меня своими добрыми, лучезарными глазами, возразил:

– Нет! Физическую боль перетерпеть возможно, главное, чтобы в душе была Божья благодать! А в вашей душе, я чувствую, вместо Божьей благодати какая-то ура-патриотическая мешанина! Вы, идя в бой, думали прежде всего о славе! А ваши бойцы думали прежде всего о Боге и о смерти. Я видел устремленные к Богу лица ваших артиллеристов, готовых положить души свои за други своя.

– Но так и должно быть, – заявил я, – ведь солдат должен не рассуждать, а выполнять мои приказы! Ведь в дикости и некультурности основной массы нижних чинов и состоит сила России! Именно это, по моему разумению, дает серому мужику возможность свято и чисто верить в Бога, чтить Царя и повиноваться командованию. От своих старших командиров и начальников я неоднократно слышал, что с серой солдатской массой легче справиться, она послушнее…

– Вы глубоко заблуждаетесь, – перебил меня Борис Аркадьевич, – ибо современный солдат обучен грамоте, интересуется газетами, чаще задает офицерам вопросы. Тут-то и надо его поддержать, быть к солдатам поближе, доступнее, но, к сожалению, офицеры не желают до этого опускаться. Быт мешает, предки до сих пор стоят между ними, и потому они до сих пор остаются, как и прежде, – барин и слуга. Но чтобы наша армия всегда была во всеоружии, единой боеспособной силой готовой на защиту Отечества, нам уже давно пора забыть все эти пережитки крепостничества. Пора стать людьми, пора наконец-то вспомнить заповеди Христа: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостью твоею, и всем разумением твоим, и возлюби ближнего своего, как самого себя». Другим немаловажным фактором сближения, я искренне верю, будет возрождение и развитие «Суворовского духа» войск. Ибо смелого, доблестного воина нельзя создать одним только образованием, которое развивает лишь ум, так же, как и душу воина нельзя воспитать одним обучением. К сожалению, обучение и воспитание в войсках так же, как в Отечестве нашем, осуществляется весьма плохо, бессистемно, противоречиво, неопределенно, и прежде всего потому, что оставлен в стороне главный источник совершенствования «духа» – Вера Православная, развивающая разум и мощно укрепляющая «дух». Говорят обыкновенно: верит-де всяк по-своему, чтобы замаскировать свое равнодушие к Вере. История же нашего поистине Богоспасаемого отечества – сплошной ряд проявлений великого заступничества Божия за нас! Недаром перед боем Суворов говорил: «Бог нас водит: Он нам – генерал!»

– Но на военной службе не все божии заповеди и суворовские советы применимы, – возразил я, – ибо служба ожесточает человека, выявляет его не самые лучшие качества. И только страх наказания не только перед Богом, но и перед воинским начальником заставляет солдата как следует изучать свое ратное ремесло и беспрекословно повиноваться в бою. «Чудо-богатыри» Суворова и Скобелева вместе со своими воинскими вождями ушли в прошлое…

– К сожалению, вы рано хороните русских «чудо-богатырей» и продолжаете уповать только на практику, основанную на палочной дисциплине, – оборвал меня Панаев, – в то время как современному офицеру, к которому прибывают все более и более образованные новобранцы, необходимо быть как можно ближе к солдату, знать его заботы и чаяния, с тем чтобы в дальнейшем заставить его добровольно открыть свою душу, и только тогда у него будет моральное право с Богом на устах и в сердце воспитывать его в беспредельной преданности царю и Отечеству. Я, откровенно говоря, не сразу пришел к этому заключению. Помог мне в этом опыт, приобретенный на службе в Заамурском округе пограничной стражи, где мне посчастливилось служить. В течение нескольких месяцев вдали от основных сил я во главе взвода стражников осуществлял охрану КВЖД от всякого рода китайских разбойников и хунхузов. На посту был только я, вахмистр и солдаты. В этих условиях на посту ни в коей мере не могли действовать законы, основанные на страхе и принуждении, потому что все мы были как бы на равных и наша жизнь в постоянных стычках с вооруженными разбойниками и хунхузами во многом зависела от всех и от каждого из нас в отдельности. Ведь от того, сможем ли мы обеспечить бесперебойные поставки оружия и боеприпасов нашей армии по железной дороге, во многом зависели и результаты войны. И тогда близко, каждодневно общаясь с нижними чинами, которые, искренне поверив мне, открыли свои бессмертные души, я понял, что только искренняя вера в Бога, любовь и забота друг о друге позволит нам выполнить боевую задачу и выдержать любые испытания. Насколько мне это удалось, вы знаете из писем, которые до сих пор шлют мне солдаты…

При последних словах Бориса Аркадьевича снова качнуло из стороны в сторону.

– Голова что-то закружилась, – вдруг хриплым от волнения голосом объяснил он свое недомогание, – если вас не затруднит, помогите мне добраться до палаты.

Я довел его до койки и там с ним простился.

Больше мы с ним не встречались, а лишь изредка переписывались. Но тот наш мимолетный разговор в военном лазарете по сути дела изменил мои взгляды на службу, на свою и твою дальнейшую жизнь. Ты, наверное, помнишь то назидательное письмо, которое я послал тебе в кадетский корпус ко дню твоего десятилетия?

– Да, батюшка! Ваше письмо было для меня самым дорогим подарком и с тех пор оно всегда при мне, – Степан вынул из внутреннего кармана кителя пакет, завернутый в белый шелковый платочек. Развернув плат, он осторожно, как самую дорогую реликвию, достал конверт и вынул оттуда исписанный мелким каллиграфическим почерком пожелтевший от давности лист плотной бумаги.

– После встречи с поручиком Панаевым я много думал о своей жизни, и главное, о том, что уделял тебе слишком мало внимания. Тогда и возникла у меня идея: опираясь на свой горький опыт, хоть как-то предостеречь тебя от пагубных и глупых поступков, которые по незнанию и неопытности совершают не только дети, но и взрослые. Я решил подарить тебе к первому десятилетнему юбилею не игрушку или сладости, а выстраданное умом и сердцем родительское наставление, то, чего по разным обстоятельствам был лишен сам!

Я счастлив, что ты всем сердцем воспринял мои отцовские увещевания и, судя по аттестации твоих воспитателей и начальников, старательно им следуешь. Значит недаром я не спал ночами, сочиняя для тебя письмо-благословение, которое вызвало в тебе не только сыновье послушание, но и нашу с тобой духовную близость. Прими за это мою глубокую отцовскую благодарность… – С этими словами Пашков-старший расцеловал сына и незаметно смахнул рукавом кителя набежавшую слезу.

– Я, батюшка, наизусть выучил ваше по-отечески доброе и доверительное письмо, – растаяв от неожиданной ласки отца, похвастался Степан. – А однажды рассказал о вашем назидательном письме своему лучшему другу Терентию. Хотел отвадить его от нехорошего поступка…

– Помогло?

– Вы так ясно и доходчиво объяснили суть жизни и учебы молодого человека, что ваши советы и напутствия пошли на пользу. Значит, и Терентия взяли за душу ваши отеческие наставления.

– Твои слова просто бальзам на мое истосковавшееся по тебе сердце, – глядя на красавца сына, промолвил Петр Ильич. – Если тебя не затруднит, прочитай мне это письмо.

– «Милый мой Степушка! – спрятав подлинник во внутренний карман кителя, глухим от волнения голосом начал наизусть декламировать письмо Степан. – Обнимаю, целую и поздравляю тебя десятилетним отроком. Живи и расти телом и душою: телом в силе и бодрости, душою в добронравии, в уме и в полезных знаниях…

Любезный мой Степушка! Ты, верно, не хочешь, чтобы отец твой на старости лет своих был от тебя несчастлив, а он умрет с горести, если ты не будешь добрым его сыном.

Вот чего требую для моего и твоего благополучия.

Каждый день начинай молитвою к Богу о твоих родителях и себе самом, прося, чтобы Он даровал тебе силу исполнять твои должности, то есть быть послушным сыном и прилежным учеником.