– Наконец-то я слышу слова не мальчика, но мужа, – улыбнулся отец. – А книга, которую ты держишь в руках, мне особенно дорога. Ее прислал мне боевой товарищ, Борис Аркадьевич Панаев, с которым в Русско-японскую войну мы отходили с боем от укрепленных высот Янтайских копей. Если бы не помощь его кавалерийской сотни, которая своей внезапной атакой обратила в бегство японцев, позволив нашей батарее вывезти оставшиеся после боя орудия и догнать отступающие к Мукдену войска, то мы бы сегодня с тобой не разговаривали. К сожалению, в том бою поручик Панаев и трое его конников были ранены. О том, какой глубокий след в моей жизни оставил этот храбрейший, глубоко верующий человек, я, видя, что ты достаточно возмужал и способен отделять зерна от плевел, хочу тебе поведать.

– Начну свой рассказ издалека, – задумчиво промолвил Пашков-старший. – Ты прекрасно знаешь, что наше потомственное дворянство берет свое начало от моего деда, а твоего прадеда Петра Пашкова, солдата бомбардирской роты, отличившегося в Бородинском сражении и выслужившего офицерское звание прапорщик. Отец мой, твой дед Степан Петрович, отличившись во время Русско-турецкой войны, был произведен в штабс-капитаны, и только я своим потом и кровью в Русско-японскую войну и благодаря честной службе в мирное время смог выйти в штаб-офицеры. Для меня командование Новосильцевской батареей высокая честь, и я этим искренне горжусь!

Как видишь, у дворянского древа Пашковых крона ветвиться только начинает, и я всегда мечтал, чтобы ты, продолжив нашу бомбардирскую династию, ветвился дальше, приумножая и облагораживая наш не богатый, но честный род. Дед твой Степан Петрович, в честь которого я тебя назвал, умирая от ран в военном лазарете, наказал мне служить Отечеству своему и Государю императору не за страх, а за совесть, беречь нижних чинов, как своих сынов, и не гнаться за богатством, а главное, – сказал он перед тем как закрыть навечно глаза – береги свою офицерскую честь как зеницу ока!

Закончив Михайловское артиллерийское училище, я взял вакансию во 2-й Владивостокский крепостной артиллерийский полк. Для молодого офицера-артиллериста жизнь во Владивостоке, где ключом била светская и торговая жизнь, соблазнов было больше чем достаточно. Не отставал от своих куролесивших сослуживцев и я. Жил на жалование, но, глядя на других офицеров, кутить не переставал. Чтобы отвадить меня от офицерских пирушек, отец женил меня на твоей матери Марии Мефодьевне, дочери полкового священника. Роды у нее были тяжелыми, и когда раздался твой крик, дорогая моя страдалица испустила дух. Отдав тебя на попечение нянек, я, чтобы залить горе, запил горькую. Иногда мне казалось, что падать дальше уже некуда. Каюсь, что тогда я не мог уделять тебе должного отцовского внимания и заботы, потому что сам этого не ведал, ибо был обделен семейным теплом.

С ранней смертью матери, которую мне заменил кадетский корпус, я так и не испытал той памятной силы материнской любви, которая в опасную минуту, когда слабеет воля, готовая склониться к плохому поступку, к нечистому делу, вдруг на краю гибели останавливает человека. Если бы, став самостоятельными людьми, мы чаще думали о своих родителях, о том, что светлою жизнью своею мы должны дать им награду за все перенесенные ими для нас жертвы, жизнь бы наша непременно стала лучше.

Но Бог Всевидящ, всемогущ! Однажды проснувшись с дикой головной болью от выпитого накануне, я взглянул на портрет отца, укоризненно смотрящего на меня, и вдруг подумал, а такую ли офицерскую стезю завещал он мне на смертном одре? И такая злость меня взяла от всей моей довольно распутной жизни, что захотелось с ней расстаться. Не знаю, что бы я с собой сделал, если бы не забота о твоей дальнейшей судьбе. В это время началась война. Японский флот внезапно атаковал российскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура. В ходе чемульпинского боя погибли крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец». Среди приморского офицерства прокатилась волна ура-патриотизма. Многие офицеры, и я в том числе, подали по команде рапорта о переводе в Действующую армию. Ты в это время уже учился в кадетском корпусе. Так я попал в артиллерийскую батарею, которая защищала высоты Янтайских копей в Маньчжурии.

Основные войска уже получили приказ отступать. Задача отряда под командованием генерала Орлова была сдержать наступление японцев и дать возможность армии закрепиться в районе Мукдена.

Командир батареи, узнав, что я окончил Михайловское артиллерийское училище, назначил меня старшим офицером батареи вместо убитого накануне поручика и поручил мне правофланговые позиции, с двумя полевыми 87-мм пушками образца 1895 года и неполными артиллерийскими расчетами. Осмотрев позиции, я нашел их вполне пригодными для боя, но, когда проверил наличие боеприпасов, был крайне удивлен, ибо на каждое орудие было всего лишь по две дюжины орудийных патронов. На мой вопрос, почему так мало снарядов, командир батареи лишь развел руками. И тут же разразился гневной тирадой в адрес интендантов, которые ссылаются на то, что в тылу орудуют грабители, которые грабят не только закупленное у китайцев продовольствие и фураж, но и боеприпасы.

«Зачем грабителям снаряды, это скорее всего интенданты воруют», – подумал я тогда, наслышавшись от офицеров об этих коммерсантах на крови, но говорить об этом не стал. Надо было организовать огневую поддержку пехоте, позиции которой находились в нескольких сотнях метров впереди, тем, что было в наличии. Пристреляв несколько ясно видимых ориентиров, я доложил командиру батареи о готовности к бою, за что в благодарность получил еще по дюжине орудийных патронов на орудие.

После продолжительной артиллерийской подготовки по передовым позициям пехотного полка японцы пошли в атаку. Наша батарея как могла обстреливала вражеские цепи, но на месте павших японцев появлялись другие, они шли и шли нескончаемыми волнами. У моих орудий осталось лишь по несколько снарядов, когда наша пехота, расстреляв все патроны, пошла на врага в последнюю штыковую атаку. На наших глазах шел кровавый рукопашный бой, а мы не имели никакой возможности помочь своей пехоте. Вскоре японцы временно отошли, а по передовым позициям пехотного полка открыли массированный артиллерийский огонь, после которого ввели в бой свежие силы. С наших позиций было видно множество трупов, лежащих вперемешку русских и японцев, заколотых в штыковом бою и уничтоженных осколками. Не выдержав напора, немногие оставшиеся в живых пехотинцы, лишенные офицеров, честно погибших в бою, бежали в тыл, оставив артиллерийскую батарею без всякого прикрытия. Израненный командир батареи приказал сниматься с позиций и отходить в тыл. В это время по нашим позициям ударила японская артиллерия, уничтожив большую часть орудий вместе с прислугой. На ходу остались лишь две моих пушки, находящиеся на самом правом фланге батареи, но отступать уже было поздно, после артналета японцы вновь атаковали нас. Я уже различал их окровавленные зверские лица, застывшие в нечеловеческом оскале, и приказал своим бомбардирам держаться до конца. Но что мы могли поделать со своими карабинами и револьверами против численно превосходящего нас, озверевшего врага. Оставалось только помолиться, прося у Бога спасения, и готовиться к смерти.

В этот самый что ни на есть критический момент из гущи отступающих войск вылетела кавалерийская сотня с поручиком во главе и, промчавшись мимо нас, с ходу врубилась в японскую пехоту, которая, не выдержав лихого напора конников, бросая оружие, в панике бросилась назад.

Пользуясь этой внезапной поддержкой, жалкие остатки артиллерийской батареи успела эвакуировать три оставшиеся на ходу орудия и догнали отступающие войска.

Уже по дороге к Мукдену я узнал от адъютанта генерала Орлова, что на помощь батарее была направлена кавалерийская сотня под командованием поручика Панаева, который был в схватке ранен, и что за уничтожение японской пехотной роты он непременно будет представлен к ордену Святой Анны с мечами и бантом.