— Красивая тюрьма, — сказала я, прижимаясь лбом к холодной гладкой поверхности. — Очень красивая. Но всё равно тюрьма.
За окном раскинулся сад: зелёный, сочный, с фонтанами, которые переливались на солнце, с дорожками, манящими уйти вглубь, спрятаться среди кустов. Солнце золотило листья незнакомых деревьев, какие-то птицы или кто там у них летает, щебетали беззаботно, перекликались, будто дразнили. Прямо открыточка «Добро пожаловать в рай». Только рай за стеклом. А я в предбаннике.
Постояла так какое-то время, чувствуя, как холод стекла отдаёт в лоб, а тоска подкатывает к горлу липким комом. Потом тряхнула головой, отлепилась от окна.
— Ладно. Раз дверь и окна не вариант, значит, ищем другие пути. Я женщина с фантазией, меня голыми руками не возьмёшь. Ну, почти не возьмёшь.
Подошла к стене и начала методично простукивать панели. Костяшками, потом ладонью, потом опять костяшками, вслушиваясь, не отзовётся ли где пустота. Где-то тут должен быть тайный ход. В таких дворцах всегда есть тайные ходы. Я сто фильмов посмотрела, сто книжек прочитала. Нажимаешь на факел и поехали.
Я нажимала на всё подряд. На выступающие орнаменты, похожие на застывших змей. На каменные розетки, на замысловатые завитушки, даже в глазницы какого-то каменного зверя, вгрызающегося в стену с хищным оскалом. Ноль. Абсолютный ноль.
— В кино всегда работает, — буркнула я, потирая уставшие, уже ноющие пальцы. — А в жизни — облом. Сплошной облом.
Выпрямилась, отряхнула ладони, размяла затёкшую шею, и тут взгляд упёрся в камин. Большой. Каменный. С чёрной, тёмной пастью, в которой таилась глубина. Классика жанра. В каждом уважающем себя дворце должен быть камин, в который кто-нибудь обязательно лезет. За сокровищами, за тайным ходом или просто от отчаяния.
Ноги сами понесли к камину. Заглянула внутрь.
Труба уходила вверх, сужаясь. Теоретически... нет, практически тоже не очень. Сужение явно не для человека. Там даже ребёнок не пролезет, не то что взрослая девушка с розовыми волосами и склонностью к клаустрофобии. Да и сажа...
В носу защипало. Сначала легонько, предупреждающе. Потом сильнее, настойчивее. То самое знакомое предчувствие близкого чиха, когда уже поздно бежать за платком и поздно зажимать нос, остаётся только смириться и ждать.
Я зажмурилась. И тут оно вырвалось. Чих получился знатный, с душой, с подвыванием, с таким чувством, будто я не просто чихаю, а выдыхаю всю эту дурацкую реальность одним мощным импульсом. Эхо заметалось по камину, усилилось, вернулось обратно...
А из камина в ответ чёрное облако. Густое, плотное, как живое. Прямо в лицо, в глаза, в рот, в волосы. Сажа, копившаяся там столетиями, решила, что я идеальный повод вырваться на свободу.
— Тьфу ты! — отшатнулась, кашляя, и протирая глаза. Чёрная гадость скрипела на зубах, забивалась в нос, оседала на языке. — Ну уж нет. В камин я полезу только в том случае, если за мной будет гнаться стая голодных нагов. И то подумаю. Может, договорюсь. Попрошу пощады. Расскажу анекдот. Спляшу. Что угодно, лишь бы не лезть в эту сажевую бездну.
Вытерла лицо полотенцем, бесполезно, сажа только размазалась, въелась в кожу, превратив меня из бледной перепуганной девицы в чумазую трубочистку с безумными глазами. Чихнула ещё раз. И ещё.
Обвела комнату мутным, слезящимся взглядом. Чёрт. Осталась только кровать. Огромная, на возвышении, с тяжёлым балдахином, расшитым узорами. А вдруг под ней люк? В каждой уважающей себя тюрьме должен быть люк под кроватью. Ну, или под матрасом. Или хотя бы под ковром тайник с запасным ключом, карта побега, записка «ты не одна, мы идём тебя спасать».
Упёрлась в тяжёлую деревянную раму, толкнула. Кровать даже не шелохнулась. Какая ж она тяжёлая, тонны две, не меньше. Напрягла всё, что можно и нельзя: мышцы спины, ног, даже пресс подключила, хотя пресс тут вообще ни при чём. Кровать сдвинулась. На полметра. С противным, леденящим душу скрипом, от которого зубы заныли, будто кто-то провёл ножом по стеклу, медленно и с наслаждением.
Заглянула под неё.
Ковёр. Под ковром каменная плита. Без единой щёлочки, без намёка на стык. Монолит. Цельный кусок камня, уложенный так, будто дворец строили не люди (и не наги), а боги, которым было скучно и они решили потренироваться в совершенстве.
— Ладно, — выдохнула я, выпрямляясь. — Тут ничего.
Взгляд вновь скользнул по комнате, подводя безжалостные итоги. Простуканные стены, закопчённый камин, сдвинутая кровать, разбросанные подушки и ни одной зацепки. Ноль. Пустота. Глухая, непроницаемая, как эта дверь.
— Если я тут застряну надолго, — объявила я пустоте. — Я эту комнату на сантиметры разберу. По камешку. По ниточке. По пылинке. И тайный ход найду. Или просто развалю всё к чёртовой матери. Тоже выход. Пусть потом свои витражи заново собирают. И стены эти дурацкие. И камин. Всё пусть заново строят.
Обречённо вздохнув, рухнула на груду подушек с грацией умирающего лебедя, у которого подломились лапки прямо во время лебединой песни. Взгляд упал на чумазые руки, перепачканные до локтей. И полотенце. Даже, кажется, ресницы и те в этой гадости. Ладони выглядели так, будто я не камин исследовала, а смену в угольной шахте отработала. И премию не дали. И обедом не накормили. И вообще уволили без выходного пособия.
— Боже, — простонала я в потолок. — За что мне это? Чем я так прогневала высшие силы? Тем, что в детстве не любила манную кашу? Тем, что в школе списывала контрольные? Тем, что однажды...
И вдруг неприметная дверца в углу. Маленькая. Почти сливающаяся с резными панелями. Я могла поклясться, что сначала её там не было. Или я просто не обратила внимания, увлёкшись простукиванием стен и прочими бесполезными занятиями.
— О! — я вскочила так резко, что подушки разлетелись в стороны. — А это что за зверь?
Подскочила к дверце. Дёрнула за ручку. Открывается. За ней обнаружилось то, ради чего стоило просыпаться: небольшой бассейн, вырубленный прямо в камне. От воды поднимался лёгкий пар, заволакивающий пространство белесой дымкой, значит тёплая.Рядом плоские камни с углублениями, в которых аккуратно разложены какие-то склянки с тёмной и светлой жидкостью, куски мыла (или что тут у них?), мягкие губки, похожие на морских ежей, только без колючек, и стопка свежих, пушистых полотенец.
Воздух пах сухими, пряными травами Лаванда? Мята? Что-то ещё, незнакомое, успокаивающее. Этот запах проникал в лёгкие, оседал на языке, вытеснял оттуда привкус сажи и отчаяния. Посмотрела на свои чёрные руки, перепачканные до локтей, на полотенце, которое уже не спасти. Потом на тёплую воду, которая так и манила: войди, смой, стань чистой.
— Ладно. Раз сбежать не вышло, надо хотя бы привести себя в порядок.
Скинула полотенце на пол. Поколебалась секунду, глядя на купальник, тот самый, в котором рухнула с неба, в котором меня выловили из бассейна, в котором я провела эту бесконечную ночь. Мокрый, грязный, с противным запахом чужой воды и чужого мира.
— Прости, — сказала я купальнику, стаскивая его через голову. — Ты был хорош. Честно. Мы с тобой многое прошли. Помнишь, как я в тебе тройное сальто крутила? А как зрители аплодировали? Но сейчас нам надо расстаться. Это не ты, это я. Мне нужно пространство. И чистота.
Бросила его на край бассейна. Бедный купальник повис сиротливо, мокрой тряпочкой, напоминая о том, что вся моя прошлая жизнь осталась там, по ту сторону реальности. И не теряя больше ни секунды, а то вдруг передумаю или случится ещё что-нибудь дурацкое, залезла в тёплую воду.
Боже.
Как.
Хорошо.
Вода обняла тело, сомкнулась над плечами тёплым, ласковым коконом. Смывала усталость, сажу, прилипшую к коже, вчерашний страх, застрявший где-то под рёбрами, сегодняшнее бешенство, ещё кипящее в крови, разочарование от неудачных поисков. Всё уходило в эту воду, растворялось, исчезало.
Я сидела в этом каменном бассейне, отмокала, закрыв глаза, и тут, среди всего этого блаженства, в голову пришла запоздалая, совершенно неуместная мысль:
