— Тебе бы памятник, — выдохнула я, вытирая выступившие слёзы. — Из того же материала, что и твои идеи. Из чистого золота.

Мы посмеялись ещё немного, уже тише, и в комнате снова стало тепло. Мягкий свет магических светильников, пушистый ковёр под ногами, запах ванили, который до сих пор никуда не делся, и эти две — одна с вечно загадочным видом, другая с хвостом, который виляет, как пропеллер. Хорошо. Тепло. Почти как дома.

Но вечер есть вечер. Лили первой начала зевать — широко, по-кошачьи, прикрывая рот кончиком хвоста. Глаза её слипались, и она уже напоминала сонную ящерицу на солнцепёке.

— Нам пора, — сказала Тайра, посмотрев на дверь.

Лили подползла ко мне, обвила на секунду своими руками — неловко, по-детски — и чмокнула в щеку.

— Ты только будь осторожна, ладно? — прошептала она, и в голосе её вдруг не осталось ни капли обычной дурашливости. — А то с тобой не соскучишься. Ты пропадёшь где - нибудь в старой башне, а мне потом рассказывать некому будет, как я императора без рубашки видела.

— Договорились, — улыбнулась я. — Я буду осторожна. И не пропаду. Куда я денусь.

Тайра задержалась в дверях, обернулась. Её хвост на секунду замер, будто она хотела что-то добавить, но передумала.

— Завтра я поговорю с ним. — голос её был твёрдым, как сталь. — А потом сразу приду к тебе. Жди.

— Хорошо, — кивнула я. — Буду ждать. Как партизан на задании.Тайра усмехнулась, кажется, вспомнила наш разговор в тот первый день, и кивнула.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Комната сразу стала больше — раз в пять, не меньше. И тише — до звона в ушах. Я постояла посредине, слушая, как бьётся сердце. Тук-тук-тук. «Ты здесь. Ты одна. Ты справишься».Разделась, стащила с себя платье и побрела в душ. Воды не жалела. Горячая, почти обжигающая, она лилась вечность. Хорошо. Правильно. После такого дня душ — единственное, что не врёт. Я стояла, закрыв глаза, чувствуя, как струи бьют по макушке, по плечам, по спине. Смывают запах гарема — приторный, цветочно-змеиный. Смывают липкое чувство дурацкой надежды. Смывают даже, кажется, сам свиток с яичницей. Хотя нет. Свиток, зараза, никуда не делся. Он там, в вазе. Ждёт.

— Ненавижу, — прошептала я под шум воды. — Всё ненавижу. И его тоже. Немного. Наверное.

Но голос прозвучал неубедительно. Даже для меня.

Я выкрутила вентиль, насухо вытерлась пушистым полотенцем, которое пахло почему-то мятой, и натянула ночную рубашку. Потом побрела к кровати. Забралась под одеяло, поджала ноги, уткнулась подбородком в колени.

Спать не хотелось. Совсем. Вообще. Как будто внутри кто-то включил тумблер «бодрствование» на полную мощность.

Мысли лезли, как тараканы в тёмной кухне, когда вы включаете свет. Мерзкие, шустрые, неистребимые. Свиток. Яичница. Сайхан, который знал и молчал. Тайра с её тайным покровителем. Лили с её дурацкой теорией про завтрак. Мудрец, который опасен. Ир’шан. Старая башня. Рассвет.

— Я попала, — сказала я вслух, и голос прозвучал чужим, глухим. — В мире, где люди — миф, а единственный, кто может мне помочь, — змей, который вместо портала даёт рецепт яичницы. С трюфелем. Серьёзно.

Я закрыла глаза и тут же пожалела.

Потому что увидела его.

Как он сидел в библиотеке, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня поверх свитка. Как его хвост обвил мою талию, поднимая наверх, и я чувствовала каждую чешуйку, даже сквозь ткань платья. Как он поцеловал меня тогда — жадно, отчаянно, будто я была не диковинкой, не экспонатом, не очередной забавой для скучающего императора…

А кем?

Я не знала. И от этого незнания внутри всё переворачивалось.

Я зажмурилась сильнее, до звёздочек перед глазами. Но картинка не уходила. Его голос: «Ты мне нужна живая». Его руки, расстёгивающие рубашку на дорожке — медленно, пуговица за пуговицей, глядя мне в глаза. Его взгляд, когда он накинул её мне на плечи — тёплый, почти нежный, и от этого тепла тогда у меня подкосились колени...

«Мия, — одёрнула я себя. — Хватит. Просто хватит».

Я открыла глаза, уставилась в потолок. Там, в полумраке, плясали золотые блики от магических светильников. Внутри разрывало.

Буквально. Физически. Где-то под рёбрами, там, где, наверное, прячется душа (или желудок — учитывая, сколько я сегодня съела пирожных), образовался тугой, болезненный узел. И он тянул в две стороны.

Одна часть меня хотела домой. К маме, которая печёт пирожки с капустой по субботам. К папе, который роняет газету и говорит «красиво падаешь». К Серёже с его золотыми руками, который никогда не подведёт. К запаху опилок, к звону бубенцов, к нормальной, понятной, человеческой жизни.

А другая… другая хотела, чтобы он снова посмотрел на меня так. Своими глазами в которых нет ничего человеческого, но есть что-то такое, от чего всё внутри обрывается и летит вниз, как с купола цирка. И чтобы на этот раз он не молчал. Чтобы сказал. Что-нибудь. Что угодно. Главное — правду.

— Хватит, — сказала я, теперь уже вслух и голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Хватит ждать. Хватит надеяться, что кто-то придёт и спасёт. Серёжи здесь нет. Мамы нет. Папы с его отвёртками нет. Лили упала бы в обморок по дороге. Тайра… у Тайры свои тайны. Есть только я. И моя дурацкая розовая голова.

Я встала, подошла к стулу, где висела рубашка. Она белела в полумраке, призрачная, почти светящаяся. Я провела пальцами по рукаву — ткань была прохладной, но мне всё равно показалось, что я чувствую тепло его тела. Я сняла рубашку со стула. Быстро, резко, не глядя. Подошла к шкафу, открыла дверцу, та жалобно скрипнула, и сунула её внутрь. На самую дальнюю полку. За стопку простыней. Чтобы не видеть. Чтобы не пахло.

Захлопнула дверцу. Прижалась к ней лбом на секунду.

— Всё, — прошептала я. — Нет больше никакой рубашки. Была и сплыла.

Потом легла в кровать, уставилась в потолок. Светильники наконец погасли и комната погрузилась в темноту. Настоящую, густую, такую, в которой можно спрятаться от всего.

Я закрыла глаза. И всё равно чувствовала его запах. На руках. На подушке. На одеяле. Везде. Он пропитал всё, как тот дым от его рубашки — едкий, сладкий, невозможный.

— Завтра, — прошептала я в пустоту. — На рассвете. Я пойду к этому мудрецу. Ир’шану. В старую башню. Найду его, даже если придётся перебудить всех стражников во дворце. И вытрясу из него всё, что он знает. О порталах. О возвращении. О том, как отсюда выбраться.

Я сжала кулаки под одеялом. Ногти впились в ладони — больно, отрезвляюще.

— И никто меня не остановит. Ни Сайхан с его яичницей. Ни Тайра с её тайнами. Ни даже Лили с её гениальными идеями.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как где-то глубоко внутри узел наконец начинает распускаться. Не до конца, но хотя бы перестаёт душить.

— Я — циркачка, — сказала я уже почти в сон. — Я сама лезу под купол. И сама себя ловлю.

И провалилась в темноту.

Глава 9: Волосы, яичница и час на сборы

Я стояла перед башней и думала, что, наверное, схожу с ума.

Ну, или у меня просто выработалась привычка делать глупости рано утром. В цирке я любила репетировать на рассвете, когда манеж пустой, свет мягкий, и кажется, что весь мир принадлежит только тебе. Здесь, во дворце нагов, рассвет оказался другим: липким, влажным, с запахом мокрых камней и цветов, которые пахнут так сильно, что кружится голова.

Мирра, когда я спросила её про башню, побледнела так, что её чешуя стала почти прозрачной. Она стояла у двери, перебирая пальцами край передника, и я видела, как её хвост мелко подрагивает, то ли от страха, то ли от того, что она уже мысленно прощается со мной навсегда.

— Госпожа, туда не ходят, — прошептала она, оглядываясь на дверь, будто ожидала, что сейчас ворвётся стража. — Там живёт старый наг… он странный. Он говорит с ящерицами. И с ветром. Император разрешил ему остаться, но никто…

— Я просто хочу поговорить, — перебила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Не съест же он меня.