— Ты просто… расстроена, — прошептала она.

— Расстроена, — повторила я. — Да. Скажем так.

Я вновь посмотрела на свиток на полу. На эту дурацкую спираль.

— Тайра, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень, он всё равно дрожал. — Почему рецепт яичницы записан на древнем языке, который даже Лили не поняла?

Тайра вздохнула, поправляя складку на платье, чтобы собраться с мыслями.

— При дворе так принято, — сказала она. — Все рецепты для императорского стола записывают на старом наречии. Традиция. Считается, что так блюда обретают… ну, благословение предков, что ли.

«Благоговение, — подумала я. — Я ему покажу благоговение. Так покажу, что подавится своей яичницей. За то, что знал. Знал и молчал.А если не знал? — шевельнулось где-то внутри. — Если это какая-то ошибка? Как с комнатой? Или свиток кто-то подменил?».

Я замерла на секунду, чувствуя, как где-то в груди разворачивается липкое, тёплое — надежда. Жалкая, глупая, но такая живучая. Я знала: эта надежда — ловушка. Такая же, как свиток с яичницей.— Ладно, — сказала я, поднимая голову. Голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. Намного твёрже. — Доброй сказки не будет. Единорогов не будет. Будет дворец, где каждый норовит укусить. И мне нужно научиться в нём выживать.

— Мия… — начала Тайра.

— Лэйша сказала про мудреца. Ир'шана. В старой башне за восточным садом. Это правда?

Тайра помолчала, потом кивнула.

— Правда.

— Я пойду к нему.

— Одна? — Лили подскочила. — Ты с ума сошла?

— А кого мне брать? — я усмехнулась. — Тебя? Ты в обморок упадёшь, как только его увидишью. Тайру? Если её увидят со мной вне гарема, то проблемы будут у неё.

Тайра помолчала. Потом сказала тихо, почти не разжимая губ:

— Я не уверена, что мудрец тебе поможет.

Я замерла. Воздух стал вязким, как патока.

— В смысле?

Пальцы её теребили край платья — нервно, быстро. Хвост замер, только кончик подрагивал, выдавая напряжение.

— Ир'шан… он опасен. И непредсказуем. Он может отказаться. А может… потребовать что-то, чего ты не захочешь отдавать.

— Тайра, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение, — Ты предлагаешь мне сидеть и ждать у моря погоды?

Она подняла глаза. В них мелькнуло что-то — боль? решимость? сожаление? Я уже ничего не понимала в здешних эмоциях. Или просто у меня начинала развиваться паранойя.

— Нет, — сказала она. — Я предлагаю другой путь.

Лили замерла, даже дышать перестала. У меня же по позвоночнику пробежал холодок. Другой путь в этом гадюшнике — это всегда риск. Всегда ловушка. Впрочем, а сейчас я не в ловушке?

— Я знаю одного человека, — продолжила Тайра, и голос её упал до шёпота, так что я едва различала слова. Она подалась вперёд, почти коснулась моего плеча. — Он близок ко двору. Он разбирается в древних текстах лучше любого библиотекаря. Если кто и может помочь тебе с порталом — то он.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Кажется, два раза за десять минут мир не может перевернуться с ног на голову, но мой крутился как центрифуга. Или как бельё в стиральной машине на отжиме. И я, значит, это бельё.

— И ты молчала? — спросила я, уже без всяких шуток.

— Я не была уверена, что он согласится, — Тайра покачала головой. — Он… не из тех, кто помогает просто так. Но для тебя… я попрошу. Ты моя подруга.

Лили округлила глаза и подалась вперёд:

— Ты про… ну этого? Который к тебе приходит?

Тайра шикнула на неё, но было поздно. Поздно, потому что у меня в голове что-то встало на место. У Тайры есть покровитель. Тайный. Влиятельный. Кто-то, кто приходит к ней. И этот кто-то — не простой стражник. И, судя по тому, как она прячет глаза, не просто знакомый.

«Двадцать лет ждёт у моря погоды, — подумала я. — А сама, выходит, не так уж и ждёт.». Горькая усмешка шевельнулась где-то под рёбрами. Вот тебе и «фон». Вот тебе и «никто». В этом гадюшнике даже тихие — с сюрпризом.

— Кто он? — спросила я прямо, впиваясь взглядом в Тайру так, будто от этого зависела моя жизнь. А она, чёрт возьми, вполне себе зависела.

Тайра отвела взгляд. Её хвост, который до этого лениво покачивался, замер, превратившись в каменную статую. Только самый кончик подрагивал — мелко, нервно, будто отбивал азбуку Морзе: «Спаси-те-спаси-те».

— Я не могу назвать его имя, — сказала она тихо, почти не разжимая губ. — Не здесь.

— Почему? — я подалась вперёд, подушка подо мной жалобно скрипнула.

— Потому что у стен есть уши. Потому что даже в этих покоях могут слушать, — она обвела глазами комнату, и я вдруг тоже посмотрела на стены. Обычные стены. С золотыми прожилками. Тёплые, уютные. Или нет? Мне вдруг показалось, что они шевелятся. — Потому что если кто-то узнает… — Тайра запнулась, и голос её упал до шёпота, такого тихого, что я наклонилась ещё ближе, — Мне конец.

Лили, которая до этого вертела в руках пирожное, методично откусывая от него маленькие кусочки, вдруг замерла. Пирожное застыло в воздухе.

— Тогда скажи хотя бы, — я вцепилась пальцами в край столика, чувствуя, как ногти царапают дерево, — Он безопасен?

Тайра подняла на меня глаза. В них было что-то твёрдое, почти стальное. Таким взглядом, наверное, смотрят перед прыжком. Или перед тем, как сказать правду, которая тебя саму убьёт.

— Для тебя — да, — голос её прозвучал как клятва. — Обещаю.

— А для тебя?

Она не ответила. Только уголок её губ дрогнул — один раз, второй. И я поняла: ответа не будет. Или он мне не понравится. Или настолько страшный, что я сама пожалею, что спросила.

— Ладно, — я выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает ровно на миллиметр. — Поговори с ним. Но сначала — мудрец. Хотя бы посмотрю на него одним глазом. Одним глазом, Тайра. Я же не слепая, в конце концов.

Лили, которая до этого сидела тише воды ниже травы, вдруг встрепенулась так резко, что её хвост хлестнул по ковру, подняв облачко пыли. Глаза её загорелись — нехорошо так загорелись, тем особенным огнём, который у неё всегда перед какой-нибудь гениальной идеей.

— Мия, — сказала она голосом великого открывателя истин, который только что нашёл ответ на главный вопрос мироздания, — А может, это знак?

— Какой знак? — я приподняла бровь, чувствуя, как где-то под рёбрами уже зарождается нервный смешок.

— Ну, — Лили ткнула пальцем в свиток, который так и валялся на ковре спиралью вверх. Пергамент тускло блеснул в свете магических светильников, и спираль на нём вдруг показалась мне похожей на сковородку. Вот чёрт. Уже мерещится. — Яичница. Ты приготовишь императору яичницу по этому рецепту. С трюфелем! Он распробует, растрогается, вспомнит маму (у всех же есть мамы, даже у императоров?), и… и отправит тебя домой! На блюдечке! С голубой каёмочкой!

Я уставилась на неё. Тайра прикрыла глаза ладонью, и плечи её мелко затряслись, то ли от смеха, то ли от желания задушить Лили подушкой. Скорее второе.

— Лили, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но из горла всё равно вырвалось сдавленное бульканье. — Иногда ты выдаёшь такое… Я даже не знаю, есть ли в этом мире слово для такого уровня…

— А что? — Лили обиженно надула губы, но хвост её уже вилял, выдавая с потрохами. — Вдруг он любит яичницу больше всего на свете? Вдруг это его гастрономическая ахиллесова пята? И порталы открываются только после хорошего завтрака? У нас в гареме, между прочим, одна наложница утверждала, что император может простить любую провинность, если ему вовремя подсунуть свежую выпечку!

Тайра не выдержала и фыркнула. Я следом. Смех вырвался сам собой — нервный, сбивчивый, почти истерический, но самый настоящий. Мы хохотали так, что Лили пришлось хвататься за диван, чтобы не сползти на пол, а у меня заболели щёки и защипало в глазах.

— Ну вот, — сказала Лили, расплываясь в довольной улыбке, когда мы наконец отдышались. — А вы переживали. Я, между прочим, мастер по разрядке обстановки. Мне бы медаль.