— Не-а, — призналась та и откинулась на подушки с таким видом, будто только что сдала экзамен на тройку с натяжкой. — Я вообще не умею читать старые свитки. Это язык учёных, наложницам не преподают. Мы учим только бытовой, чтобы записки писать и кухарок понимать, когда они оправдываются, почему в супе плавает дохлая мышь.Я перевела взгляд на Тайру — такой, знаете, нервный взгляд, будто я снова в шестом классе открываю гугл-переводчик, чтобы сделать домашку по английскому, скормить ему фразу «my cat likes to sleep», а он выдаёт «мой слон любит спать». И ты сидишь, пялишься в экран, и думаешь: ну, может, я что-то не так набрала? Может, это какой-то древний диалект кошачьего, и слоны тут вообще ни при чём? А потом доходит: нет, просто переводчик — идиот. И ты остаёшься один на один с домашкой, которую никто за тебя не сделает.

Лили мне сейчас выдала именно такой перевод. С храмами, покрывалами и амулетами.

— А ты, Тайр? — спросила я обречённо, чувствуя, как голос садится на шёпот. — Ты ведь тоже наложница. Тебя тоже не учили?

Она не подняла головы. Только провела пальцем по очередному иероглифу, медленно, будто боялась спугнуть.

— Отец учил, — послышалось тихо. — До того, как дядя продал меня сюда.

Я замерла. Лили тоже — даже хвост её застыл на полу, будто примерз.

— Он был писарем в храме, — продолжала Тайра, и голос её звучал ровно, но я слышала в нём что-то хрупкое, как старый пергамент, который вот-вот рассыплется. — Знал старые тексты. Говорил, что знания — это единственное, что у меня никто не сможет отнять.

В комнате стало так тихо, что я слышала, как потрескивают светильники.

— А здесь я делаю вид, что не умею, — добавила она, и в голосе мелькнула горечь. — Наложницам не положено быть умными.

Она замолчала. Я не стала её торопить. Сидела не дыша, чувствуя, как каждая секунда растягивается в вечность. Лили, кажется, тоже забыла, как дышать — её хвост так и лежал на ковре неподвижно, будто его прибило гвоздями.

Тайра водила пальцем по строчкам, шевеля губами, хмурилась, возвращалась назад, снова читала. Я смотрела на её лицо, ловя каждую смену выражения, и внутри у меня всё прыгало: надежда, страх, отчаяние, снова надежда. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы холодели, а в голове крутилась одна единственная мысль: ну пожалуйста, ну пусть ты не переводчик, пусть ты не слон, пусть…Потом вдруг её плечи дрогнули. Раз, другой. Она прижала ладонь ко рту.

— Тайра? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. — Что там?

Тайра опустила руку, и я увидела, что глаза её блестят от едва сдерживаемого смеха. Хвост мелко задрожал, будто у неё внутри поселился отбойный молоток. Щёки порозовели, и, с трудом сохраняя серьёзность, она развернула ко мне свиток и ткнула пальцем в первую строку.

— …кулинарный сборник. «Рецепты для императорского стола. Яичница по-королевски».

Я не расслышала. Ну, то есть расслышала, но мозг отказался обрабатывать. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль: «Может, у них яичницей называют порталы? Ну, знаете, такая местная метафора…»

— Что? — переспросила я. Голос прозвучал чужим, будто не мой.

— Яичница, — повторила Тайра, уже спокойнее, но в глазах её всё ещё плясали смешинки. Кончик хвоста выписывал в воздухе замысловатые кренделя. — Рецепт. Как приготовить яичницу для императора. С трюфелем и… здесь дальше что-то про зелень, я не разобрала.

Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Нет, комната. Комната поплыла, и я вместе с ней, будто меня накрыло волной, которая пришла непонятно откуда. Стены качнулись, светильники на мгновение размазались в жёлтые полосы, и где-то на задворках сознания мелькнуло: «Это просто шок. Сейчас пройдёт». Не прошло. Я выхватила свиток из её рук.

Пергамент был тёплым от её пальцев, и это почему-то бесило ещё больше. Поднесла к глазам, будто могла прочитать эти дурацкие закорючки силой желания. Спираль. Завитки. Те же самые. Те, на которые он показывал. Те, от которых у меня тогда ёкнуло сердце. Только, оказывается, эти спирали вели меня не к дому, а к чьей-то сковородке...

Я представила его лицо. Как он смотрел на меня в библиотеке, когда я, вся такая важная, тряслась над этим свитком. Как его хвост обвивал мою талию. Как он говорил «переведу потом». Я так отчётливо его видела, будто он стоял рядом. И улыбался. Эта его вечная полуулыбка. В этот момент я почувствовала, как падаю с небес на землю. А если ещё точнее — в змеиное логово.

— Не может быть, — прошептала я. — Он сказал… это похоже на портальный символ…

— Похоже, — тихо сказала Тайра. — Но это не он.

У меня внутри что-то лопнуло. Со звуком, похожим на треск ломающейся ветки. Я смотрела на свиток, и внутри поднималась тошнота. Не от злости — от разочарования. В нём. В себе. В том, что я позволила себе поверить, будто кто-то в этом мире поможет мне просто так. Будто я не экспонат, не забава, не дура с розовыми волосами.

— Я полдня таскалась по дворцу с рецептом яичницы, — прошипела я, и голос стал чужим — хриплым, низким, почти неузнаваемым. — Император видел. Он смотрел, как я лезу на полку. Как я дрожу от важности. И молчал.

Лили вздрогнула и прижала руки к груди. Хвост её поджался и спрятался под подушку.

— Он знал, — я цедила слова сквозь зубы, — Знал и ничего не сказал. Просто наблюдал. Змей. Наглый. Лживый. Змей.

Слова ударили в потолок, отскочили и повисли в тишине, как брошенные ножи.

Тайра побелела. Не побледнела, а именно побелела, до синевы, до прозрачности, будто из неё выкачали всю кровь. Её хвост замер в воздухе, как примерзший. Лили охнула и схватилась за сердце — по-настоящему, широко раскрытыми глазами, с ужасом на лице. Мне даже показалось, что она сейчас последует за своим хвостом под подушку.

«Кажется, я перегнула», — мелькнуло где-то на задворках сознания. Но отступать было поздно.

— Мия, — прошептала Тайра. — Ты не можешь… так… об императоре…

— Могу! — отрезала я. — Он надо мной посмеялся! Я для него — шут! Циркачка без цирка!

Я швырнула свиток на столик. Тот жалобно звякнул, подскочил, рухнул на ковёр и развернулся. Спираль теперь смотрела в потолок, насмешливая, ненужная. Как и вся моя надежда.— А фраза «переведу потом»? — я уже не контролировала голос. — Потом! Чтобы я ждала, надеялась, думала, что он помогает! А он просто играл!

Я заметалась по комнате, потому что сидеть на месте было невозможно, энергия распирала изнутри, требовала выхода. Ковёр глушил шаги, но я всё равно топала, будто хотела пробить пол до самого фундамента. До трона. Где сейчас сидел он.

Шаг. Ещё шаг. От окна к двери, от двери к стене. Мне казалось, если я остановлюсь, то просто взорвусь. Разнесу всё вокруг. А потом придётся извиняться перед Миррой за испорченный ковёр, и перед девочками — за то, что они это видели.Вздох.

Выдох.

Не помогло.

Тогда я просто закрыла глаза и представила, что стою под куполом цирка. Внизу — сетка. Надо мной — пустота. А между ними — я. И никто не ждёт, что я буду бить посуду.

— Я — циркачка, — сказала я тише. — Я должна была понимать, когда меня разыгрывают. А я… я хотела верить. Потому что он смотрел на меня так…

— Мия, — осторожно позвала Тайра. — Ты права. Он… поступил жестоко. Но ты не можешь так говорить. Здесь… это кощунство.

Я замерла посреди комнаты. Руки тряслись. В груди колотилось что-то огромное, лохматое и очень злое. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и сделала глубокий вдох.

— Кощунство? А по-моему, кощунство — давать человеку надежду и кормить его яичницей…

Я опустилась на диван, чувствуя, как ноги становятся ватными. Подушки приняли меня в свои объятия, мягкие, тёплые, такие несправедливо уютные. Гнев уходил так же быстро, как и нахлынул, оставляя после себя пустоту и горький привкус во рту. Будто я выпила лимонного сока залпом и теперь не могу отплеваться.

— Простите, — сказала я глухо. — Не должна была на вас срываться.

Лили мелко замотала головой, хвост её подрагивал. Она напоминала испуганную ящерицу, которая только что чудом избежала встречи с хищником.