— Эй, холодно! — выдохнула я сиплым голосом.

Но «галлюцинация» не отвечала. Она меня изучала. Взгляд, холодный и оценивающий, скользнул ниже, к моим плечам, обтянутым мокрым, блестящим от воды материалом купальника, и... дальше, к линии талии, к бёдрам, к...

Его брови, тонкие и светлые, чуть приподнялись. Он медленно, как во сне, перевёл взгляд с моей талии на ноги. И на его безупречном лице застыло выражение чистого, незамутнённого непонимания.

— Два... отдельных стержня? Для опоры? — прошептал он с ужасом. — Но они... гнутся. Слишком много сочленений. Как это... удерживает равновесие?

«Стержни? — пронеслось у меня в голове, застрявшей между паникой и истерикой. — Он что про ноги что ли?!»

Его рука, до этого касавшаяся лишь моей шеи и лица, потянулась вниз. Ледяные пальцы обхватили лодыжку. Я ахнула от шока. Это было невыносимо интимно, унизительно и абсолютно нечеловечно.

— Отпусти! — взвизгнула я, дергая ногой.

Но он не отпустил. Его пальцы лишь сильнее сомкнулись, удерживая меня с невозмутимой, пугающей силой, против которой мои рывки были смешны. Он поднял мою ногу, будто осматривал диковинный артефакт. Повертел, оценил, потрогал. Мне оставалось только лежать на холодном камне и чувствовать себя самой нелепо. Его большой палец надавил на подошву, чуть ниже пальцев ног.

— Свод гибкий, пружинящий, — бормотал он сам себе. — Механизм для амортизации удара при... прыжке? Ходьбе?

Его вторая рука потянулась к моей ступне. Он взял мой большой палец, аккуратно, с нежным любопытством, и отогнул его вверх, к голени. В глазах вспыхнуло что-то вроде восхищения.

— Диапазон движения... поразителен.

Всё это уложилось в несколько ударов сердца. Для него вспышка научного экстаза. Для меня растянувшаяся в вечность агония унижения, страха и нарастающей ярости. Сознание, перегруженное до предела, отбросило логику, приличия и даже инстинкт самосохранения. Остался только первобытный рефлекс. Рефлекс загнанного в угол зверя, который кричал: Бей!

— Я сказала, ОТПУСТИ!

Удар пришёлся с сочным, до ужаса удовлетворяющим звуком. Пятка моей стопы, жёсткая от года тренировок, встретилась с его высокомерной, безупречно очерченной скулой. Что-то хрустнуло. Надеюсь, не моя нога.

Странный незнакомец не издал ни звука. Вообще. Ни крика, ни стона. Лишь короткий, резкий, шипящий, выдох вырвался из его сомкнутых губ, и в нём было куда больше изумления, чем боли. Его голова резко дёрнулась в сторону от силы удара. И из тонкой ноздри выступила капля чего-то тёмного, густого, почти чёрного.

Глаза расширились до абсолютно круглых, по-человечески шокированных. И в этой синей бездне, на миг лишённой всякого величия, промелькнула целая буря: ярость, недоумение и дикий, ненасытный, почти восторженный интерес.

Его пальцы разжались. И потеряв точку опоры, я грузно и нелепо свалилась с мраморного бортика обратно в изумрудную воду бассейна. На секунду мир снова схлопнулся в тишину и мрак. Я отчаянно заработала руками и ногами, особенно той, которая только что отметила этого типа по морде, и на этот раз вынырнула сама, дрожащими пальцами впиваясь в шершавый мраморный край. Выдохнула. Подняла взгляд.

И вот тогда я увидела его. Целиком. Не обрывки, не намёк, не деталь. Всё.

Он стоял абсолютно прямо, даже не пытаясь коснуться скулы, на которой наливался след от моего удара. А ниже... Ниже пояса не было тела. Не было ног. Было другое. Огромный, мощный змеиный хвост. Он бил по гладкому мрамору пола с глухим, гневным стуком, оставляя длинные мокрые полосы.

Все мои жалкие, отчаянные теории про галлюцинации, про сотрясение мозга рухнули. Вместе с остатками здравого смысла, понимания мира и законов физики. Передо мной стояло чудовище. Изумительное, с лицом холодного ангела и белыми, как смерть, волосами. Но чудовище...

«Боже... — беззвучно выдохнула я.»

И вдруг это чудовище… медленно, с почти непристойной точностью, провело языком по верхней губе, смазав чёрную каплю. Жест был на редкость животным, инстинктивным, лишённым всякого намёка на человеческую культуру. И от этого в тысячу раз более пугающим. Зрачки, только что круглые от шока, снова сузились в опасные щёлочки.

— Любопытно, — прошипел он. — Очень... любопытно.

Кончик его хвоста дёрнулся, то ли в такт мыслям, то ли в предвкушении. А у меня в голове стучало только одно, простое и ясное: «КАКОГО ХРЕНА. Какого хрена я тут торчу. Надо тикать. Сейчас. Сейчас же». Сердце, кстати, колотилось где-то в районе горла, вытеснив оттуда здравый смысл.

... И я поплыла. Не к нему. От него. Инстинкт диктовал одно: создать дистанцию. Любую. Даже если это галлюцинация. Даже если я в коме, пусть меня развлекают котиками, а не голубоглазыми змеями с учёной степенью.

Вода, густая и изумрудная, плохо поддавалась. Она была тяжёлой, словно жидкий нефрит, и холодной не как бассейновая прохлада, а как глубинное дыхание пещеры, обжигающее лёгкие. Каждый гребок давался с усилием. Мышцы, привыкшие к полёту, горели от непривычной нагрузки, каждая связка кричала о предательстве. «Мы для красоты и грации, а не для этого мокрого безумия!»

Я доплыла до дальнего края, ухватилась за шершавый мрамор и изо всех сил попыталась выпрыгнуть. Руки дрожали, пресс судорожно сжался.

«Гоп!» — мысленно скомандовала я своим ногам. Ноги, мокрые и предательски скользкие, ответили: «Ага, щас, сама вылезай, мы в отпуске», и я шлёпнулась обратно в воду. В горле встал ком от ярости и отчаяния. Обернулась, откидывая мокрые розовые пряди со лба.

Змеюка даже не сдвинулся с места. Стоял там же, в той же позе небрежной грации, лишь слегка склонив голову. На его безупречном лице не было ни гнева, ни досады, лишь чистейшее, ненасытное аналитическое любопытство. Его хвост, лежал неподвижно, но самый кончик мерно покачивался из стороны в сторону, отсчитывая ритм моего позора. Такт. Пауза. Мой стук сердца. Ещё такт. Боже, да он дирижирует моей паникой.

Мозг, отчаянно цепляясь за остатки здравомыслия, подкинул новую, абсурдную теорию. «Если это всё-таки мой бред после падения... может, я могу им управлять? Эй, ты! Красивый змеевидный кошмар! Исчезни! Или в котика! Ну или хотя бы в упитанного ужа с добрыми глазами!» Я зажмурилась на долю секунды. Открыла.

Он не исчез. Не превратился. Его зрачки лишь ещё больше сузились, словно ловили фокус на интереснейшем экземпляре. На мне. Точнее на моём идиотском выражении лица, на котором, наверное, читалась вся эта дурацкая, беззвучная молитва про котиков.

«Всё. Хватит. Пора просыпаться. Просыпаться и ТИКАТЬ!»

Мой отчаянный взгляд наконец зацепился за низкую каменную скамью у стены, вырезанную в форме волны. А за ней арочный проем, теряющийся в тенях. Не дверь. Выход. Или хотя бы иллюзия. Но даже иллюзия сейчас была реальнее, чем весь этот кошмарный ящеричный морок.

Адреналин, горький и до боли знакомый, снова хлестнул по жилам. Циркач всегда атлет. Атлет в панике беда вселенной. И этой вселенной пришёл писец. С розовыми волосами и скользкими ногами. Я оттолкнулась от борта, сделала два скользящих, почти балетных шага по мокрому кафелю (спасибо, хореография!), и мир сузился до плоскости пола, точки опоры и цели. Всё как в хорошем номере.

И, прыжок!

Это был красивый, отчаянный, абсолютно профессиональный прыжок. Тот самый миг, когда ты перестаёшь быть телом и становишься чистой, выверенной траекторией. Когда мышцы помнят то, что мозг уже забыл, как падать, чтобы не разбиться. Как лететь, чтобы не упасть. И он же стал моей роковой ошибкой. Потому что с высоты скамьи я на долю секунды зависла в воздухе в виде идеальной мишени. И именно в этот миг что-то длинное, молниеносное и невероятно сильное обвило мою талию.

Его хвост. Он тащил меня обратно, через всю гладь бассейна, без усилия, с мягким шипящим звуком, похожим на смех. На смех существа, которое никогда не смеялось, но хорошо изучило анатомию чужого унижения. Шершавая, прохладная чешуя впивалась в мокрую кожу моего бока, под тонким слоем купальника.