Так, Мия. Тебя только что поймали на удочку, и ты даже не успела подумать про каламбур про «хвост судьбы». Позор. Снимают полбалла за остроумие в экстремальной ситуации. И два балла за самонадеянность. И десять за тупость. В общем, ты в глубоком минусе. И вдруг его хватка изменилась. Хвост скользнул выше, обвил меня чуть ниже груди, приподнял… и плавно, неотвратимо перевернул.

Мир опрокинулся с болезненной чёткостью. Не плавно, как в замедленной съёмке, а резко, рвано, без предупреждения. Гравитация, эта стерва, тут же схватила всю кровь и рванула её к голове. В висках застучали два маленьких, яростных молоточка.

«Это мы, — стучали они. — Твои последние нервные клетки. Мы ещё держимся. Но вообще-то у нас обеденный перерыв, так что поторопись». Мои мокрые розовые волосы свисали к полу, как бахрома дешёвой, но очень драматичной люстры. Его лицо тут оказалось прямо перед моим.

Я смотрела на него снизу вверх, нет, сверху вниз , нет, чёрт, я вообще перестала понимать, где верх, а где низ в этой гребаной реальности. Он был так близко, что я видела тончайшие чешуйки-блики на его коже у висков. Я смотрела на себя его глазами. И себе не понравилась. Слишком испуганная. Слишком живая. Слишком…

— Структурно нестабильная конструкция, — произнёс он своим бархатно-шипящим голосом, не отводя пронзительного взгляда. — Центр тяжести смещён к верхней части туловища. Падение головой вниз — статистически наиболее вероятный исход при потере равновесия. Как ваш вид вообще дожил до создания цивилизации?

Я попыталась что-то выкрикнуть, но вся кровь прилила к голове, давя на глаза. Получилось лишь хриплое, беспомощное: «Пусти… чокнутый…»

— Чокнутый, — повторил он, смакуя слово, как дегустатор редкое вино. — Производное от «чок»? Удар? Смещение? Очевидно, оскорбление. Эмоциональная, нерациональная реакция. Любопытно.

— А тебя не учили, что знакомство начинают с имени, а не с лекции по анатомии? — просипела я, чувствуя, как от виска к виску пульсирует боль. — И вообще, вежливые люди сначала ставят собеседника на ноги. Ну… или на то, что у вас там вместо ног.

Он замер. Впервые за всё это время. Мгновение, когда мир задерживает дыхание, чтобы посмотреть, что будет дальше. Его хвост дрогнул.

— Имя, — произнёс он медленно, — Ты требуешь… имя.

— Не требую. Прошу, — я попыталась пожать плечами в позе летучей мыши и чуть не провернулась вокруг своей оси. — Есть разница. Требуют дань и налоги. А имя просят. Ну, знаешь, чтобы знать, кого посылать, если что-то пойдёт не так. А что, у вас тут безымянный режим? По номерам общаетесь? — в моём голосе прорезалась знакомая, едкая нотка. Та, что всегда вылезала наружу, когда страх перегревался и превращался в наглость. — Тогда я первая. Мия. Циркачка, воздушная гимнастка, в данный момент, висящая вниз головой и очень, очень недовольная. Недовольная — это медицинский термин, кстати. Означает: «если ты меня сейчас не поставишь нормально, я, возможно, сделаю что-то, о чём мы оба пожалеем».

Он смотрел на меня. Долго. Слишком долго. Так смотрят на трещину в любимой вазе, которую считали неубиваемой. С ужасом, с восхищением, с тихой, безнадёжной радостью: «Она всё-таки живая. Она может разбиться». А потом его губы, бледные, тонкие, безупречные, чуть дрогнули в углах. Не улыбка. Нет. Слишком мелко, слишком глубоко, слишком похоже на судорогу забытого чувства. Память того, что не использовалось столетиями.

— Сайхан, — произнёс он. — Император. И ты…

Он сделал паузу. Такую, от которой у меня внутри что-то ёкнуло и покатилось вниз по перевёрнутому позвоночнику, застревая в рёбрах, царапая позвонки, падая в живот холодным, тяжёлым комком предчувствия.

— …первая, кто попросил меня назвать своё имя за последние триста лет.

Первая за триста лет

Я смотрела в его перевёрнутое лицо, и в голове стучала одна-единственная, дурацкая, но отчего-то очень чёткая мысль:

«Триста лет. Триста гребаных лет никто не спрашивал его имя. Он что, тут как комнатный цветок стоял? Поливают, подрезают, но по имени не называют?»

— Триста лет? — выдохнула я, чувствуя, как кровь тяжело пульсирует в висках. — Серьёзно? А как же... ну, не знаю... Эй, ты, Ваше чешуйчатоство, Повелитель клубков? Вариантов же масса! Никто не догадался спросить, как тебя там, по-простому?

Его вертикальные зрачки дрогнули. Расширились. Сузились. Снова расширились. Как будто я ткнула пальцем в оголённый нерв, и теперь он не знал, то ли отдёрнуться, то ли напасть. Или лизнуть в ответ, чисто для науки.

— Повелитель клубков, — повторил он. — Любопытный эпитет. Не встречал ранее.

— Ну, я вообще мастер эпитетов, — буркнула я, пытаясь хоть как-то стабилизировать своё положение. — Особенно когда вишу вниз головой в руках у мужика с хвостом. Тут такое в голову лезет… ты бы знал.

Его взгляд изучал моё лицо, медленно, черта за чертой. Глаза. Брови. Губы. На губах задержался дольше, и я почувствовала, как они сохнут под этим взглядом. Захотелось облизать. Сдержалась.

— Мужик с хвостом, — повторил он, и вдруг уголок его губ дрогнул. — Любопытная классификация. Обычно меня называют «ваше величество» или «повелитель». Твой вариант... свежее.

Он не закончил фразу. Вместо этого сделал то, от чего у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Приблизился. Плавно. Как змея, которая не торопится, потому что знает, добыча никуда не денется. Его лицо оказалось настолько близко, что я перестала видеть что-либо, кроме его глаз.

Я перестала дышать. Нет, серьёзно, лёгкие просто взяли и объявили забастовку. Воздух кончился, а вдохнуть я не могла, потому что между нами не осталось расстояния. Только его дыхание, холодное, с привкусом озона и той самой древней, сладковатой пылью, касалось моих губ.

«Что он делает? — панически заметалось в голове. — Что он, чёрт возьми, ДЕЛАЕТ?»

Его хвост чуть сжался на моей талии. Напоминание. Я в его власти. Полностью. Абсолютно. Где-то в груди бешено колотилось сердце. Я чувствовала каждый его удар, в висках, в горле, в кончиках пальцев, которые судорожно вцепились в его плечи. (Когда я успела? В какой момент мои руки перестали просто болтаться в воздухе и нашли опору? Предательницы.)

«Спокойно, Мия, — приказала я себе голосом, который внутри звучал как писк комара. — Это просто игра. Он проверяет границы. Не дёргайся. Не показывай слабость».

Но тело не слушалось. Оно замерло, отказываясь подчиняться.

— И да, — произнёс Сайхан, и его голос стал тише, но в этой тишине не было ни капли слабости, только обманчивая, вкрадчивая мягкость хищника перед броском. — Ты единственная, кто разговаривает со мной не шёпотом и не глядя в пол.

Слова повисли в воздухе между нами. Интимные. Неожиданные. Как признание, которое он сделал не потому, что не выдержал, а потому что захотел. Потому что решил: я должна это знать.

И в этот самый момент, когда надо было проникнуться глубиной момента, осознать, какую честь мне оказывают, может, даже прослезиться от умиления. В моей голове заиграло. Громко, на всю мощность внутренних динамиков, с оркестром и струнными.

«ЕДИНСТВЕННАЯ МОЯ-Я-Я-Я-Я-Я-Я, С ВЕТРОМ ОБРУЧЕННАЯ-Я-Я-Я....,» — заливался Филипп Киркоров в моём черепе, блёстками осыпая только что построенный Сайханом момент чистой, хрупкой интимности.

Я мысленно зашипела на свой мозг: «Серьёзно?! СЕЙЧАС? Ты выбрал этот момент, чтобы устроить дискотеку девяностых?!» Но мозг только подкрутил громкость. «ЗАЧЕМ МНЕ ТЕПЕРЬ ЗАРЯЯЯЯ....» — вторил хор моих тайных психических отклонений.

И тут до меня дошло. Я вишу вверх ногами. Уже хрен знает сколько времени. Вся кровь прилила к голове. К голове, в которой и так с логикой не всегда всё в порядке. А тут полный прилив, почти цунами. Конечно, у меня там теперь вместо мыслей музыкальные хиты конца девяностых! Это не я идиотка. Это гравитация. Гравитация, вот настоящая причина, почему я сейчас не соответствую моменту.

Мысль меня успокоила. Ну, насколько вообще может успокоиться человек, висящий вниз головой в хвосте у змеи и слушающий Киркорова у себя в черепе. Я сглотнула. Горло пересохло, как в пустыне.