Мирра не ответила. Только показала, как идти: мимо фонтана с каменной цаплей, по тропинке, заросшей диким плющом, в самый дальний угол восточного сада. И скользнула обратно в покои, будто за ней гнались.

И вот я здесь.

Башня оказалась не такой уж высокой, может, четыре этажа, не больше. Камни её потемнели от времени, кое-где проросли жёлтые лишайники, а дверь… двери не было. Вместо неё тёмный проём, из которого тянуло пылью, сухими травами и чем-то ещё, что я не могла определить. Какие-то пряные, резкие ноты, от которых щипало в носу. Я чихнула, и эхо заметалось внутри, рассыпаясь на мелкие осколки.

— Ну, — сказала я себе, чувствуя, как сердце начинает отбивать чечётку где-то под рёбрами. — В цирке я лезла под купол без страховки. Это просто дверь. Ну, или то, что от неё осталось.

Я вошла.

Внутри было темно. Глаза привыкали медленно, и я несколько секунд стояла, как слепой котёнок, шаря руками по стене. Стена оказалась холодной, шершавой, с выступами, которые могли быть то ли декоративной кладкой, то ли чем-то живым. Я старалась об этом не думать. Пальцы нащупали что-то влажное, и я отдёрнула руку, вытерев её о бедро.

— Эй! — позвала я в темноту. Голос прозвучал глухо, будто его проглотили камни. — Есть кто живой?

Тишина. Потом где-то наверху что-то зашуршало, заскреблось, и вдруг — вспышка. Я зажмурилась, выставив руки вперёд в дурацком защитном жесте, но вместо огня или магии, которая должна была меня испепелить, в воздухе замерли маленькие светящиеся шарики. Они дрожали, переливались зеленоватым и голубым, и я разглядела, что это… ящерицы. Маленькие, с огромными глазами и длинными хвостами, они висели под потолком, цепляясь за камни, и смотрели на меня с таким выражением, будто я была самым интересным зрелищем за последние сто лет. Одна из них моргнула — медленно, по-змеиному, — и я невольно отступила на шаг.

— Хорошо, — сказала я им, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я тоже рада познакомиться.

Света от ящериц хватало, чтобы разглядеть лестницу — винтовую, узкую, уходящую куда-то вверх. По стенам, на грубых деревянных полках, громоздились свитки, книги, какие-то колбы, приборы, назначение которых я даже не пыталась угадать. В воздухе висела пыль, густая, как кисель, и пахло здесь так, будто смешали лабораторию, старую библиотеку и оранжерею, а потом забыли проветрить лет на двести. Я вдохнула и тут же пожалела — закашлялась, чувствуя, как горло царапает сухая трава и ещё что-то металлическое, горькое.

— Ну, вперёд, — сказала я, вытирая выступившие слёзы, и начала подъём.

Ступени скрипели под ногами, где-то на втором этаже я чуть не наступила на что-то мягкое и скользкое, вовремя отдёрнула ногу и поняла, что это очередная ящерица, только большая, размером с мою ладонь. Она лениво уползла в щель, даже не удостоив меня взглядом, и я выдохнула, чувствуя, как сердце возвращается на место. На третьем этаже полка со свитками накренилась и высыпала мне под ноги целый ворох пергамента. Я чертыхнулась, присела на корточки, собрала, как могла, сунула обратно, надеюсь, в правильном порядке, и двинулась дальше, ощущая, как ладони горят от прикосновения к древней бумаге.

Наверху, на площадке, я увидела старого нага, сидящего в кресле, которое больше походило на ворох подушек, костей и какой-то пёстрой ткани. Его хвост — серый, в тёмных разводах, как кора старого дерева, — лежал на полу, обвивая ножки стола, заваленного бумагами. На нём был халат, засаленный на локтях, в пятнах, которые могли быть чернилами, а могли... чем-то более зловещим. На носу круглые очки, какие носят старые профессора в кино, и в них отражались мои ящерицы, мерцающие зелёным.

Он смотрел на меня.

Я смотрела на него.

— Человек, — сказал он наконец. Голос у него оказался скрипучим, как та лестница, по которой я поднималась, но с какой-то странной теплотой. — Настоящий, — наг отложил перо, снял очки, протёр их тряпкой, надел снова. — А я уж думал, слухи врут.

— Слухи? — переспросила я, чувствуя, сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но любопытство уже брало верх над страхом.

— Во дворце только и говорят, что о розововолосом чуде, которое император притащил из бассейна, — усмехнулся он. — Гарем гудит, стража шепчется, даже мои ящерицы, и те стали беспокойнее, — он кивнул на потолок, где светящиеся ящерицы сбились в кучу и явно подслушивали. — Я ждал тебя.

— Ждали? — я насторожилась, делая шаг вперёд, но не слишком близко. Пол под ногами скрипнул, и я замерла.

— Каждое существо, попавшее в чужой мир, ищет дорогу назад. Это не выбор. Это зов. Как дыхание. Как голод, — он произнёс это так, будто цитировал древний трактат, и в его голосе зазвучала почти поэтическая торжественность. — Корни тянутся к земле, рыба к морю, а душа, вырванная из своего мира, будет рваться обратно, пока не истлеет или не найдёт путь, — он помолчал, глядя на меня поверх очков. — Вопрос только в том, как долго ты готова искать.

Я сглотнула. Слова ударили куда-то под рёбра, потому что он описал именно то, что я чувствовала последние дни: ноющая пустота, которая не проходит, сколько ни ешь пирожных, сколько ни смейся с подругами, сколько ни смотри на него…

— Я пришла спросить, — начала я, но он меня перебил, взмахнув рукой так резко, что ящерицы вздрогнули и сбились в плотный клубок.

— Спросить. Да-да. Все приходят спросить. Никто не приходит просто посмотреть на ящериц, — наг тяжело вздохнул, убирая со стола какие-то бумаги, и я заметила, как дрожат его пальцы, то ли от старости, то ли от возбуждения. — Ты хочешь узнать, как вернуться домой. Я прав?

— Да.

Он замолчал. Посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом — не хищным, как у Сайхана, не оценивающим, как у Лэйши, а… научным. Как на лабораторный образец, который попался ему в руки после тысячелетнего ожидания, по спине пробежал холодок.

— Любопытно, — сказал он, и его хвост за спиной медленно качнулся, сметая с пола пыль. — Совсем нет чешуи. Кожа гладкая. Пропорции… необычные. Длинные конечности, короткое туловище. Центр тяжести смещён. И ты двигаешься иначе, чем нагини. Более… порывисто. Меньше плавности. Больше резких углов, — он покрутил перо в пальцах, и я увидела, как чернила капают на стол, оставляя тёмные кляксы. — Я читал древние тексты о людях. Там говорилось, что вы хрупкие, неуклюжие, постоянно падаете. Но ты стоишь уверенно. Для существа без хвоста.

— Я акробатка, — сказала я, чувствуя, как где-то под рёбрами загорается гордость. — Мы тренируем равновесие с детства.

— Акробатка, — повторил он, и в голосе появилось что-то вроде уважения. — Так вот почему ты не разбилась, когда упала в бассейн императора. Или разбилась, но не признаёшься?

— Не разбилась, — буркнула я, чувствуя, что начинаю терять нить разговора. Пальцы нервно теребили край рукава, и я заставила себя опустить руки. — Слушайте, я…

— Я помогу тебе, — сказал он, снова перебивая. — Но не просто так.

Я внутренне напряглась. «Не просто так» в этом мире обычно означало что-то неприятное. Или опасное. Или то, о чём потом будешь жалеть. Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как половица прогибается под весом.

— Чего вы хотите? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Получилось не очень, в конце фразы он всё равно дрогнул.

Он снова посмотрел на меня поверх очков. В его глазах — жёлтых, с вертикальными зрачками, горел такой огонь, что мне стало не по себе. Я невольно отступила на полшага, но он даже не заметил, весь ушёл в созерцание.

— Ты человек, — сказал он. — Настоящий. Первый за тысячу лет. У меня есть теории. Много теорий. О вашем строении, о том, как вы переносите магию, почему ваша кровь не совместима с нашей, почему вы живёте так мало…, — он замолчал, глотнул воздуха, и я увидела, как его хвост мелко задрожал. — Я хочу изучить образец.

— Образец? — переспросила я. — Вы хотите… взять у меня кровь? Или…

— Волосы, — сказал он быстро, будто боялся, что я убегу. — Только волосы. Совсем немного, — он показал когтем на мизинце, и я заметила, что коготь у него длинный, пожелтевший, с тёмными прожилками. — Вот столько. Для изучения.