— А ты уверена, — голос Сайхана опустился до шёпота, интимного, обволакивающего. — Что жертва здесь ты?

— Ну не ты же, — выдохнула я, чувствуя, как его палец начинает двигаться. Едва заметно, крошечные круги поверх влажного кружева. Ткань вжималась в самую чувствительную точку, и перед глазами поплыли золотистые точки, мешая сосредоточиться на чём-то, кроме этого сводящего с ума прикосновения.

— Уверена? — повторил он почти ласково.

И сдвинул кружево в сторону.

Его палец скользнул по обнажённой, влажной плоти — горячий, чужой, невыносимо точный. Горло сжало спазмом — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Больше не было преграды. Никакой. Только его кожа на моей, только это скользящее, дразнящее касание, от которого внутри всё сжималось в тугую пружину.Он обвёл чувствительный бугорок — изучающе, будто запоминая каждую мою реакцию, — и с моих губ сорвался сдавленный стон. Ногти царапнули ткань кафтана, оставляя зацепки на серебряной вышивке.— Я… не…Слова рассыпались, потому что он не останавливался. Кругами. С убийственной точностью, от которой ноги сами раздвигались шире, а бёдра качнулись навстречу, умоляя о большем. Я чувствовала, как мышцы на внутренней стороне бёдер напряглись, как по телу пробежала мелкая дрожь — предвестница той самой сладкой судороги, что уже скручивалась внизу живота.

Сайхан наклонился к моему уху, и его дыхание обожгло кожу. Горячее, прерывистое, с едва уловимой ноткой мяты. Полумрак шатра давил на глаза, в ушах шумела кровь, а где-то снаружи, за плотными шторами, кричали торговцы и звенели колокольчики — чужая, далёкая жизнь, которая сейчас казалась ненастоящей, почти нереальной, как сон.

— Вот видишь... — прошептал он, и в голосе звенела та самая ленивая насмешка, только теперь с хрипотцой, от которой всё внутри переворачивалось, сжималось, пульсировало. — И кто из нас теперь жертва?

Я распахнула глаза. Его лицо было в опасной близости — я видела, как бьётся жилка на его виске, как по скуле скатывается капля пота, медленно, тяжело, словно нехотя. Видела, как подрагивают его ресницы, как приоткрыты губы — сухие, горячие, с лёгким привкусом сандала, который я уже знала наизусть.

— Ты... — выдохнула я, понимая, что проще сдать ему на милость, чем продолжать эту пытку.

— Умница, — шепнул он мне в шею, и его язык прошелся вниз по жилке — горячо, влажно, до дрожи в коленях. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки, как напряглись соски под тканью платья.— А теперь скажи это ещё раз. Громче.

— Ты...

Его хвост обвил мою талию, притягивая ближе, заставляя приподняться, ровно настолько, чтобы его пальцы вошли в меня до конца. Одним сильным, плавным движением. Глубоко. Заполняя собой.Я вскрикнула, выгибаясь дугой, и мир взорвался. Звёзды, искры, осколки света — всё смешалось в один ослепительный вихрь. Его ладони сжали мои бёдра, вжимая в его грудь, и я почувствовала, как под моими пальцами бешено колотится его сердце, в такт моему собственному.Он начал двигаться — глубоко, размеренно, с той самой змеиной плавностью, которая сводила с ума. Каждый толчок отдавался новой вспышкой удовольствия, растекающейся от низа живота к самым кончикам пальцев.

— Змей! — всхлипнула я, чувствуя, как его чешуя скользит по моей спине, как его дыхание срывается в хриплое рычание.

— Император, — поправил он, не сбавляя ритма.

И поцеловал — жадно, глубоко, забирая мой стон, мой всхлип, моё дыхание. Язык скользнул по моей нижней губе, обвёл контур, чуть прикусил, и снова ворвался внутрь. Вкус — терпкий, пряный, с горчинкой, как тёмный мёд, как то, без чего я уже не помнила себя...Его дыхание смешивалось с моим, становилось нашим общим, рваным, жарким. Одним текучим движением он поменял нас местами, усаживая меня сверху. Я охнула, чувствуя, как он на мгновение выскальзывает из меня, оставляя ноющую пустоту и влажный след на внутренней стороне бедра. Шёлк подушек скользнул под коленями, мир качнулся, и я упёрлась ладонями в его грудь, ловя равновесие. Горячие ладони легли на моё бедро и потянули вниз, принуждая опуститься.

На его пальцы.

Два или три, я не поняла, просто почувствовала, как они входят, растягивая, заполняя иначе, чем раньше. Глубже. Острее. Он согнул их внутри, и я вскрикнула, вновь хватаясь за его плечи. Ткань кафтана мешала, и я рванула застёжки, мелкие серебряные крючки посыпались на подушки с тихим, сухим стуком.

Мои ладони легли на его обнажённую грудь. Горячая. Влажная от пота. Под пальцами бугрились старые шрамы — я провела по ним, чувствуя, как он вздрагивает, как перекатываются мышцы под кожей. Его сердце колотилось быстро-быстро, совсем не по-императорски.

— Нетерпеливая, — прошипел Сайхан.

И будто в отместку или потому что собственное терпение лопнуло с тихим звоном — рванул платье вниз. Тонкий шёлк затрещал, сползая с плеч, освобождая грудь, и прохладный воздух коснулся влажной от пота кожи лишь на мгновение, потому что в следующую секунду его горячие губы уже обхватили напряжённый сосок.

Жадно. Горячо. Так, будто он ждал этого с того самого момента, как я упала в его бассейн — розововолосая, чужая, неудобная. Его язык прошёлся по вершинке широко, властно, втягивая её глубже, и я почувствовала, как по телу прокатывается горячая волна — от груди к низу живота, к самым кончикам пальцев, которые сами собой сжались на его плечах.— Двигайся, — приказал он, и от этого низкого, вибрирующего голоса, от этой спокойной, абсолютной уверенности, что я подчинюсь, по телу прошла новая волна жара. Горячая, острая, почти болезненная, как удар хлыстом по оголённым нервам, только изнутри.

Я качнула бёдрами — сначала неуверенно, пробуя, привыкая к ощущению его пальцев внутри. Мышцы отозвались ленивой, тягучей истомой. Потом ещё раз. И ещё. Поймала ритм — тягучий, глубокий, позволяющий чувствовать каждую фалангу, каждый сустав, каждое микроскопическое движение.Собственное дыхание отдавалось в ушах звонким гулом. Сайхан лежал подо мной, растрёпанный, с приоткрытыми губами, с лёгкой испариной на скулах, и любой другой мужчина в такой позе выглядел бы уязвимым. Открытым. Но не Сайхан.Даже сейчас — снизу, с моими ладонями на его груди, с моими бёдрами, сжимающими его запястье, он оставался императором. Власть не уходила из его глаз, что смотрели на меня, не мигая, не растворялась в сбитом дыхании, не исчезала в лёгком румянце, тронувшем скулы. Она просто принимала другую форму — форму приказа, отданного шёпотом, от которого вибрировал воздух.

— Медленнее.

Я подчинилась. Опустилась — плавно, до конца, чувствуя, как его пальцы входят глубже, как сгибаются внутри, заполняя меня до краёв. Поднялась. Медленно. И снова вниз — в тягучий, обволакивающий жар.

Его хвост скользнул вверх по моей спине, оставляя за собой дорожку мурашек, и лёг на грудь. Невесомо. Почти нежно. Кончик хвоста обвёл сосок, тот, что ещё хранил влажный след его губ, и я всхлипнула, чувствуя, как удовольствие от его пальцев внутри смешивается с этим новым, щекочущим, сводящим с ума теплом.Чешуя была гладкой, тёплой, чуть шершавой по краю, каждое её движение отдавалось где-то внизу живота новой вспышкой, новым спазмом, новой порцией жидкого огня.Он смотрел на меня, не отрываясь. Ловил каждую тень, каждую дрожь ресниц, каждый приоткрытый вдох. Я видела, как в его глазах что-то меняется, будто он собирал пазл из моих невольных признаний. Вот лёгкое нетерпение, живущее своей жизнью: губа, закушенная чуть сильнее, чем нужно. Вот бёдра, которые ускорились сами, без команды, — мышцы дрогнули, качнулись вперёд, прося большего. Вот пальцы на ногах, поджавшиеся и вминающиеся в подушки, — инстинкт, древний, как само желание. Он видел всё. Собирал эти крошечные знаки, как жемчужины на нить.Уголок его губ дрогнул в тени улыбки — хищной, довольной.

— Быстрее.

Пальцы внутри чуть согнулись, подстраиваясь под новый темп, а взгляд стал ещё острее — как лезвие, как вспышка молнии в полумраке шатра. Он не говорил ни слова, но я слышала каждое:«Давай. Покажи мне. Я хочу знать, как тебе нравится. Я хочу видеть, как ты горишь» .