— Ты опоздала, — сказал он вместо приветствия, голос прозвучал низко, с ленцой.

— У меня украли свиток, — бросила я, подходя ближе. Каблуки застучали по каменным плитам, отбивая резкий, рваный ритм в такт моему сердцу. — По-моему, это уважительная причина.

Он приподнял бровь. Медленно. Лениво. Солнце скользнуло по его скуле, высветив тонкий шрам у виска — старый, выцветший, почти незаметный.

— Украли? — переспросил он. — Неужели кто-то решил приготовить яичницу по-королевски?

Я замерла. Он ещё и шутит. Стоит тут, красивый, как грех, опирается на колонну так, будто весь мир создан для его удобства, и шутит про яичницу, пока у меня внутри всё кипит от злости, страха и обиды.

—Издеваешься? — я скрестила руки на груди и вздёрнула подбородок. Ткань платья натянулась на плечах, серебряная вышивка кольнула запястье. — Может, всё-таки обсудим кражу, а не кулинарные предпочтения твоих предков?

Он улыбнулся, на этот раз по-настоящему, в уголках глаз собрались лёгкие морщинки, и на секунду его лицо перестало быть маской, стало живым, почти тёплым. Хвост за его спиной качнулся, будто одобряя, и чешуя на нём вспыхнула золотыми искрами.

— Ничуть не издеваюсь.Одно текучее движение и вот он уже рядом, так близко, что я слышу, как шуршит его чешуя, касаясь каменных плит. Его хвост обогнул меня по дуге, и я почувствовала, как кончик его мазнул по подолу моего платья, едва задевая ткань.— Просто кажется, у тебя появился ещё один повод начать мне доверять.

— Повод? — я уставилась на него, не понимая. — У меня украли свиток. Единственную зацепку. Как это — повод доверять тебе?

— Очень просто, — он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. — Яичницу не крадут, Мия. Ни по-королевски, ни по-крестьянски. Её просто не крадут. А раз украли, значит, в том свитке было что-то посерьёзнее завтрака. И если его забрали до того, как ты показала его мне… — он сделал паузу, и кончик его хвоста легко, почти невесомо скользнул по моей лодыжке, — …значит, кто-то очень не хочет, чтобы мы были заодно.

Я сглотнула. Лодыжка горела, и я изо всех сил старалась не смотреть вниз, хотя каждая клеточка тела кричала: опусти глаза, посмотри, как его чешуя касается твоей кожи.

— И кто же этот «кто-то»? — выдавила я, ненавидя себя за то, как дрожит голос.

— Вот это, — он выпрямился и скользнул назад, одно плавное движение, и между нами снова оказалось расстояние в несколько шагов. — Мы и выясним. Но не сегодня. Сегодня город. И ни слова больше о пропажах.И, не дожидаясь ответа, взял меня за руку. Пальцы сомкнулись на запястье и потянули к повозке.Змей. Наглый, самоуверенный змей. И самое страшное, кажется, он прав. Яичницу не крадут. А значит, там была не яичница. И кто-то, и не обязательно Тайра, может, тот, кто и ей заморочил голову, знал об этом с самого начала. Мысль эта царапнула где-то под рёбрами, оставив горький осадок.

Я уже набрала воздуха, чтобы ответить, но тут из-за повозки донёсся гортанный фырк, низкий, вибрирующий, похожий на раскат далёкого грома. Я выглянула из-за плеча Сайхана и забыла, что хотела сказать. Слова рассыпались, как сухие листья под порывом ветра.

В упряжи стояли два василиска. Здоровенные, с доброго пони каждый, болотно-зелёная чешуя отливала медью на солнце, вдоль хребтов топорщились кожистые гребни. Тот, что слева, уставился на меня вертикальным зрачком — жёлтым, с янтарными крапинками, — и выпустил из ноздрей струйку зеленоватого дыма. Дым поплыл ко мне, пахнул серой и чем-то терпким.Второй василиск переступил с ноги на ногу, и когти его — чёрные, загнутые, как у хищной птицы, — проскрежетали по камню, высекая искры. От них исходил жар, как от печи, и воздух вокруг дрожал, искажая очертания крытого шатра на колёсах, что высился за ними. Внутри угадывались груды подушек и ковры — целый островок прохлады и полумрака, созданный, чтобы укрыться от солнца.

— Они... — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от василисков.

— Живые, — закончил Сайхан. И, не дав мне опомниться, обхватил за талию.Одно движение — сильное, плавное, — и я уже внутри шатра. Шторы качнулись, отрезая нас от внешнего мира, свет стал приглушённым, пропитанным запахом нагретой ткани и пряных масел. Его ладони всё ещё лежали на моих бёдрах. Большие пальцы легли на тазовые косточки, и я замерла, боясь вдохнуть.Где-то внизу живота сладко потянуло,и я мысленно заорала на себя: «Не сейчас! Только не при нём!» Но тело, предатель, уже чуть качнулось вперёд, ближе к его рукам, ища продолжения прикосновения. А он не убирал их, держал ровно на секунду дольше, чем требовалось. Горячие пальцы скользнули по ткани платья, чуть сжали, словно запоминая форму, вес, тепло, и только потом отпустили.Хвост его тем временем уже обвивал груду подушек у моей спины, а сам он устроился рядом, так близко, чтобы я не могла дышать ровно. Его плечо касалось моего, и даже через ткань я чувствовала силу, исходящую от его тела. Моё сердце колотилось где-то в горле, и я проклинала всё на свете, особенно то, как предательски быстро оно бьётся.

— Удобно? — спросил Сайхан, в голосе звенела ленивая насмешка.

— Вполне, — выдавила я, стараясь не смотреть на его пальцы, которые всё ещё лежали на моём бедре. Вроде бы невзначай. Вроде бы. Но каждый палец ощущался отдельно, пять горячих точек, прожигающих ткань платья.Василиски тронулись. Повозка мягко качнулась, и меня прижало к нему ещё плотнее, всем боком. Он не отодвинулся. Я тоже. Впереди, за колышущимися шторами, шумел город, пахло пылью и пряностями, и я щурилась, пытаясь разглядеть мелькающие дома. А его хвост скользнул по моей щиколотке, легко, почти невесомо, как дуновение.

Я дёрнула ногой, чисто рефлекторно, мышцы сработали быстрее разума, но хвост тут же вернулся, обвил лодыжку плотнее, будто говоря: «Не убегай. Я только начал». Сайхан при этом смотрел строго вперёд, на прядающих ушами василисков, и в его профиле не дрогнул ни один мускул. Только кончик хвоста, мерзавец, выписывал круги на моей коже — медленные, чувственные, дразнящие. Чешуя была прохладной и гладкой, и каждое её движение отдавалось мелкой дрожью где-то в коленях.Никогда раньше мы не были так близко. Не в его покоях, где даже в одиночестве воздух оставался дворцовым — густым, пропитанным невидимым присутствием стражи за дверьми, шёпотом слуг в коридорах. Не в библиотеке, где за каждым стеллажом мерещились чужие шаги, а тишина была обманчивой. Здесь же, за плотными шторами, мир схлопнулся до размеров этих подушек, его дыхания и моего колотящегося сердца. Всё лишнее исчезло. Остался только полумрак, пахнущий кожей и сандалом, его плечо, прижатое к моему, и хвост, который держал меня крепко.

Я оказалась в ловушке — самой сладкой, какую можно вообразить. И, кажется, даже не хотела искать выход.— Ты специально выбрал повозку без окон? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось хуже — с хрипотцой, с дрожью на конце.— А ты как думаешь? — его губы дрогнули в усмешке, и в полумраке шатра блеснули зубы — ровные, белые, с едва заметными, почти прозрачными клыками.

— Думаю, ты любишь, когда жертве некуда бежать.

Его усмешка стала шире, хвост за моей спиной шевельнулся, будто подтверждая мои слова. Пальцы, что до этого просто лежали на моём бедре, вдруг ожили — медленно, невыносимо медленно поползли вверх, к внутренней стороне, туда, где ткань платья становилась тоньше, а кожа чувствительнее. Я перестала дышать. Каждый миллиметр этого движения отдавался электрическим разрядом, пробегающим от бедра в низ живота, сворачиваясь там тугим, горячим узлом.

А потом его ладонь легла между моих ног.

Горячая. Тяжёлая. Требовательная. Даже через тонкую преграду кружева я почувствовала жар. Он не двигался. Просто держал ладонь там, где всё пульсировало, где каждая клеточка кричала, умоляя о большем. Ткань намокла мгновенно, и я знала, что он это чувствует. Знала по тому, как расширились его зрачки, почти поглотив радужку, как сбилось дыхание — впервые не только у меня. Его хвост за моей спиной напрягся, чешуя пошла волной, и я услышала тихий, сухой шорох.