Я ускорилась. Уже не думая, не анализируя, просто отдаваясь ритму, который он задавал — хвостом на груди, пальцами внутри, ладонью на бедре. Двигалась быстрее, резче, насаживаясь на его пальцы с каждым движением всё глубже, чувствуя, как внутри закручивается тугая, пульсирующая спираль. Воздух в шатре стал густым, пряным, пропитанным нашими запахами — солью, мускусом, сандалом.

Мои пальцы, до этого впивавшиеся в его плечи, скользнули вниз — туда, где вокруг моей талии снова обвился его хвост. Я провела по тёплой чешуе, чувствуя, как она подрагивает под моей ладонью, как вибрирует в такт моему собственному пульсу.Сайхан вздрогнул всем телом и на секунду сбился с ритма — его дыхание сорвалось в короткое, утробное шипение. Я повторила движение — на этот раз медленнее, кончиками пальцев по краю чешуек, против роста. Гладила, царапала, изучала его так же, как он изучал меня.

— Мия…

В этом выдохе не было ни власти, ни приказа. Только голод. Только имя. Моё имя. Сорвавшееся с губ императора, как молитва.Он смотрел на меня снизу — с потемневшими глазами, в которых плавали золотые искры, с приоткрытыми губами, с влажной от пота грудью. Его сердце бешено колотилось под моими ладонями — тяжёлые, частые удары, отдававшиеся в моих собственных рёбрах. Император. Опасный. Прекрасный. Мой — хотя бы на этот момент, в этом шатре, под этим небом.

Его большой палец ускорился распаляя меня добела. Хвост на моей груди сжался, чешуя впилась в кожу, оставляя розоватые следы — метки, которые будут гореть ещё долго после. И когда он снова согнул пальцы, задевая то самое место...Мир схлопнулся.

Я выгнулась дугой, вскрикнула — громко, не сдерживаясь, — и почувствовала, как внутри всё сжимается в пульсирующих, рваных спазмах. Перед глазами вспыхнули белые искры — целый звездопад под веками, — в ушах зашумело, будто кровь превратилась в океан и ударила в берег черепной коробки.На несколько бесконечных секунд я перестала существовать. Растворилась в этом жаре, в этой пульсации, в нём.

А потом Сайхан перевернул меня.

Одно резкое, хищное движение , и вот я уже на спине, вмятая в подушки, которые взметнулись вокруг нас облаком шёлка. Он нависает сверху — громадный, жаркий, перекрывающий собой весь мир. Глаза — дикие, пьяные, с расширенными до предела зрачками. Его ладони легли на моё лицо, обхватывая щёки, фиксируя, заставляя смотреть только на него.И поцеловал.

Жадно. Глубоко. Так, будто хотел выпить мой крик, мой стон, моё дыхание — всё, что я могла ему дать, и всё, что он брал сам, без спроса. Я застонала прямо в его губы и обхватила ногами торс — там, где кожа истончалась, уступая место чешуе. Он ответил сразу: подался вперёд, вжимаясь в меня основанием хвоста. Плотно. Горячо.И начал двигаться.Короткими, рваными толчками — не внутрь, но так близко. Чешуя царапала нежную кожу, каждая пластинка оставляла свой след, свою огненную дорожку, и от этого острого, пограничного ощущения, застрявшего где-то между болью и удовольствием, я снова застонала. Громко. Протяжно. Выгибаясь навстречу.

Сайхан оторвался от моих губ и уткнулся лбом в мой лоб. Дышал рвано, хрипло, с присвистом, будто загнанный зверь. Трение становилось быстрее, резче, отчаяннее. Я чувствовала его всего — каждую чешуйку, каждый изгиб там, где горячая кожа уступала место змеиной гладкости. Мышцы перекатывались под моими бёдрами, напряжённые, живые, рвущиеся вперёд.

— Моя, — выдохнул он, и я почувствовала это слово кожей. — Моя.

Его тело выгнулось дугой. Из горла вырвался низкий, вибрирующий звук — не стон, не рычание, а что-то древнее, змеиное, утробное. Звук, от которого у меня волосы встали дыбом на затылке, а по позвоночнику пронеслась стая ледяных мурашек.Чешуя под моими бёдрами стала обжигающе горячей, будто под ней на миг вспыхнул живой огонь, и я почувствовала, как по его телу прокатывается волна судорог. От кончика хвоста, который бился о подушки, до плеч, на которых вздулись жилы.Тишина. Густая. Вязкая. Только наше дыхание — его, рваное, и моё, всё ещё сбитое, — сплетались в воздухе, смешивались, становились одним. Я смотрела в его глаза и видела, как плавно возвращается осознание: пелена животного, древнего отступает, зрачки чуть сужаются, вбирая свет, а на место дикости вползает что-то, чему я не знала названия.Медленно, почти невесомо, он коснулся кончиком носа моего носа.

Замер. Вдохнул. Его ресницы дрогнули, почти касаясь моих. Я почувствовала тепло его дыхания на своих губах. Он провёл носом по моей щеке — ласково, изучая каждый миллиметр. Так, как не делал никогда раньше. Вдохнул у виска, и я почувствовала, как его губы чуть приоткрылись, выпуская горячее, влажное дыхание мне на кожу. И выдохнул мне в висок:

— Живая.Его губы скользнули ниже — за ухо, в то место, где кожа тоньше, где билась жилка. Поцеловал. Нежно. Я вздрогнула всем телом, и он замер, будто запоминая мою реакцию. И заглянул в мои глаза.

— Тёплая, — добавил он тихо, и его ладонь легла на мою щёку. — Моя.

Я не ответила. Просто подняла руку и накрыла его ладонь своей. Провела пальцами по костяшкам — по тёплой коже, по едва заметным чешуйкам у запястья, чувствуя, как под ними перекатываются мелкие мышцы. Он замер. Зрачки дрогнули, расширились на миг. Его хвост, всё ещё обвивавший мою лодыжку, чуть сжался — собственнически, ласково, — и затих.

— Завтра Ночь Обновления, — произнёс Сайхан, не отрывая от меня взгляда. — Древний праздник. В этот день молодые наги сбрасывают первую чешую. Символ... нового этапа.

Кончик хвоста дрогнул у моей лодыжки — нервно, почти вопросительно, будто спрашивая: «Ты слушаешь? Ты понимаешь?».

— Я хочу, чтобы завтра ты вышла в свет не как моя гостья. Как Ассари. Серебряная Госпожа.

Я нахмурилась. Слово было чужим, текучим, с шипящими звуками, которые наги так любят.

— Ассари? — переспросила я, язык споткнулся о двойное «с», и вышло не так плавно, как у него, резче, с человеческой угловатостью, которую я, наверное, никогда не смогу сгладить. — Что это значит?

Он чуть повернул голову, и его губы коснулись моего лба — легко, почти невесомо. По коже пробежал знакомый жар, тёплой волной скатился вниз, туда, где ещё пульсировало эхо недавней близости.

— Это значит, — его голос стал ниже. — Что ты больше не чужая в этом мире. Что у тебя будут земли. Защита. Имя, которое нельзя отнять. Всё, что пожелаешь, — пауза, в которой я услышала, как дрогнуло его дыхание. — Только останься.Мои пальцы замерли на его запястье. Перестали гладить. Просто лежали — тёплые, неподвижные, чужие собственному телу. Я опускаю взгляд и смотрю на наши руки: моя, с розовыми ногтями и тонкими пальцами циркачки, и его, с едва заметными шрамами на костяшках, с кожей, которая у основания пальцев чуть грубеет, уступая место чешуе. Со стороны это, наверное, выглядит красиво. Как картинка из легенды: император и его избранница.Ассари. Необычное слово. Чужое. Я пробую его на вкус, беззвучно шевеля губами, и язык спотыкается о шипящие. Как платье с чужого плеча — вроде и сидит хорошо, и ткань дорогая, а дышать тесно.

Сайхан ждёт ответа. Я чувствую это по тому, как замер его хвост у моей лодыжки — ни движения, ни дрожи, будто боится спугнуть. И по тому, как он смотрит на меня — без привычной ленивой усмешки, серьёзно, почти напряжённо. Император, который не привык ждать, — ждёт. И от этого ожидания воздух в шатре становится гуще.

Я набираю воздуха. Грудь поднимается, и я чувствую, как кожа скользит по его коже — горячая, влажная, всё ещё помнящая каждое прикосновение его губ. Прохладный воздух из щели в шторах касается моего плеча, и по телу пробегает дрожь.

— Земли, титул, защита, имя, которое нельзя отнять, — медленно произношу я. — Всё, что пожелаю. Всё это звучит… щедро, Сайхан. По-императорски.

Он чуть склоняет голову к плечу, и в его глазах мелькает что-то — не усмешка, но тень её. Зрачки сужаются на долю секунды, выдавая интерес. Ждёт продолжения. Знает, что оно будет.

— Но в качестве кого? — я смотрю ему прямо в глаза и не отвожу взгляда, хотя внутри всё дрожит, как натянутый под куполом канат. — В качестве кого я останусь? Гостьи? Наложницы? Диковинки, которую ты выводишь в свет на праздники? Ассари — красивое слово, но кто я тебе, Сайхан? Серебряная Госпожа — это статус. А я хочу знать, кем я буду для тебя. Не для двора. Не для империи. Для тебя.