— Он сказал, что есть маг в Запретных землях, — наконец выдохнула я, старательно игнорируя хвост, который уже почти касался моей лодыжки. Голос прозвучал хрипловато, то ли от волнения, то ли оттого, что я забыла дышать. — Ты знаешь о нём?

— Ир’шан любит страшные сказки, — ответил он. — Запретные земли. Безумные маги. Твари, о которых забыли. Хороший сюжет для вечерней беседы.

— Но это правда? — пальцы непроизвольно вцепились в край платья. — Такой маг существует?

Сайхан помолчал. Потянулся, сорвал травинку, начал вертеть в пальцах. Я следила за этим движением, как загипнотизированная.

— Существует много вещей, — сказал он наконец, и травинка переломилась. — Вопрос в том, стоит ли за ними идти.

— Ты говоришь загадками.

— Я говорю так, как привык, — он повернул голову, и его зрачки сузились на солнце, превратившись в две чёрные щёлочки. — Ты хочешь прямых ответов, Мия. Но в моём мире прямой ответ часто равен смерти.

— Ты боишься, что я умру, если узнаю правду?

Он усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.

— Я боюсь, что ты сделаешь глупость.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ, который я могу тебе дать сейчас, — он перестал вертеть травинку, сжал ее в кулаке. — Тот маг… он не принимает гостей. А тех, кто приходит, он не отпускает. По крайней мере, в том виде, в котором они приходили. Ир’шану нравится драматизировать. Но в одном он прав: туда даже я не суюсь.

— Потому что опасно?

— Потому что бессмысленно, — Сайхан посмотрел на воду. Вода журчала, переливаясь на солнце, и в её отражении его лицо казалось чужим, вырезанным из старой кости. — Некоторые двери лучше не открывать. Даже если за ними ключ от твоего дома.

— Но я хочу домой! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь.Внутри всё сжалось в тугой комок, и я почувствовала, как к глазам подступают слёзы — дурацкие, беспомощные. «Нет, только не плакать. Только не при нём», — приказала я себе, но видимо, нервы за эти дни напрели окончательно. Я заморгала, прогоняя их, но одна предательская слезинка всё-таки скатилась по щеке.

Хвост, который до этого ласково касался лодыжки, скользнул выше, обвил талию — плотно, но не больно. И потянул. Я оказалась вплотную к нему, грудью почти касаясь его плеча. Я даже почувствовала, как под тканью его рубашки перекатываются мышцы.А потом его руки легли на моё лицо — обе. Горячие, сухие пальцы обхватили щёки, приподняли голову, заставляя смотреть прямо в его глаза.Он стёр солёную дорожку с моей щеки большим пальцем. Подушечка его пальца скользнула по моей коже — мягко, почти невесомо, будто он боялся оставить след. Я почувствовала каждую завитушку его отпечатка, каждую микроцарапинку на сухой, горячей коже. Внутри всё оборвалось. Дыхание стало прерывистым, грудная клетка ходила ходуном, будто я только что пробежала стометровку. Или прыгнула с вышки без воды. Или просто прыгнула. К нему. Опять.

А затем тот же палец переместился на мои губы. Он провёл по ним — медленно, едва касаясь, от уголка к уголку. Медленнее, чем следовало. С нажимом, от которого по телу прошла волна жара, растекаясь от губ куда-то вниз. Я не выдержала. Губы чуть приоткрылись сами собой — рефлекторно, безотчётно, приглашая, маня.

Мысль о доме, о маме, о Серёже — всё это вдруг отодвинулось куда-то далеко, на второй план. Так всегда, когда он рядом. Будто ничего другого не существует. Только его пальцы на моих губах. Только его дыхание. Только этот бесконечный момент между «сейчас» и «уже».

Его зрачки расширились так, что радужка почти исчезла, остались только две чёрные бездны, в которых я видела своё отражение — растрёпанную, с мокрыми щеками, но почему-то красивую. На секунду он замер, глядя на мои губы, и мне показалось, что он перестал дышать? Или я перестала? Воздух между нами стал тягучим, как раскалённый мёд, и я чувствовала, как он обволакивает нас обоих, не давая пошевелиться.

Он наклонился ещё ближе — я чувствовала его дыхание на своих губах, горьковатое, с запахом трав и власти. Мои ресницы дрогнули, глаза закрылись сами собой. Сердце колотилось где-то в горле, и я отчётливо слышала каждый удар. По коже побежали мурашки, а где-то внизу живота вспыхнуло и заныло так сильно, что я чуть не застонала. Пальцы на ногах непроизвольно поджались, и я вся превратилась в одну сплошную оголённую струну.

«Дура, — шепнул внутренний голос, — Беги». Но ноги не слушались. И руки не слушались. И губы, проклятье, губы тянулись к нему сами.

— Если ты уйдёшь домой... — его голос прозвучал хрипло, почти сдавленно, и я почувствовала вибрацию его слов на своей коже, где-то на грани поцелуя. — Я останусь здесь. Один.

Он чуть отстранился, и я увидела его лицо в двух сантиметрах от своего. Хвост сжался чуть сильнее, прижимая меня к нему, а руки на лице наоборот погладили — большими пальцами по скулам, едва-едва, вызывая новый прилив жара.

— А я, знаешь, не любитель одиночества, — он склонил голову, и его губы оказались в миллиметре от моих. — По крайней мере, теперь.

Он не договорил. Потому что в следующую секунду его губы накрыли мои.

Не нежно. Не спрашивая. Хвост сжался на талии, притягивая меня вплотную, так, что я грудью ощутила твёрдость его тела, каждую мышцу под тканью рубашки.

Его губы оказались горячими. Сухими. И такими требовательными, что у меня перехватило дыхание. Он целовал так, будто хотел выпить меня всю — медленно, глубоко, с каким-то отчаянным голодом. Язык скользнул по моей нижней губе, заставляя приоткрыться, и я послушалась. Потому что хотела того же. Потому что всё внутри давно кричало «да».

Мои руки сами поднялись к его груди, вцепились в ткань, сжали. Пальцы нащупали пуговицы, и я вдруг вспомнила, как он расстёгивал свою рубашку тогда, в саду, чтобы накинуть на меня. Сейчас я хотела расстегнуть их сама. Где-то на грани сознания я услышала свой тихий стон — или это он? Хвост тем временем гладил меня по пояснице, спускался ниже, к бедру, поднимался обратно, и от каждого его движения по коже шли мурашки.

Он целовал. Я отвечала. Воздух между нами исчез, превратившись в один сплошной жар. Голова шла кругом, и я уже не понимала, где я, кто я, и есть ли вокруг хоть что-то, кроме его губ, его рук, его хвоста.

А потом он чуть ослабил хватку — ровно настолько, чтобы я могла вдохнуть. Но не отстранился. Его лоб всё ещё касался моего, губы — моих губ, и я чувствовала его дыхание, рваное, горячее.

— Двух поцелуев мало, чтобы я захотела остаться, — выдохнула я прямо в его губы, и голос мой прозвучал хрипло, с вызовом.— Я, знаешь ли, циркачка. Меня дешёвыми фокусами не купишь.

Он усмехнулся. Я почувствовала эту усмешку — вибрацией на своих губах.

— А кто сказал, что я буду использовать дешёвые фокусы? — его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Я готов сделать всё, чтобы ты захотела остаться.

Он снова поцеловал меня. Но теперь — медленнее. Сначала уголок моих губ — нежно, едва касаясь. Потом щеку — туда, где ещё не высохла солёная дорожка от слезы. Я почувствовала, как его губы скользят по моей коже, и внутри всё оборвалось.

«Мы в саду, — мелькнуло в голове сквозь туман. — Вокруг вода шумит. Птицы поют. Какая-то цапля каменная стоит и пялится на нас. А я стою посреди этого парка с императором, который… который целует меня. Это всё не правильно. Абсолютно не правильно... Но так хорошо, — добавила другая часть меня, та, что устала быть умной. — Так чертовски хорошо».

— Но начнём с малого, — голос Сайхана прозвучал у самого уха, и я почувствовала, как его губы касаются мочки, как он говорит, почти не отрываясь от моей кожи.

— С чего же?

— Ты не видела этот мир, — сказал он, и в голосе зазвучала та самая ленивая, собственническая нотка. — Совсем. А так отчаянно рвёшься обратно...Его губы спустились ниже — к шее. К тому месту, где бешено бился пульс. Он задержался там, целуя, покусывая, дыша горячо и прерывисто. Каждый укус отдавался где-то в груди, в животе, между ног — обжигающей, тягучей волной.