— И что ты предлагаешь? — выдохнула я.

— Для начала пойдем в город.

Его пальцы — те самые, что только что гладили моё лицо — нашли край платья на плече и чуть приспустили ткань. Я почувствовала прохладу на открывшейся коже, а следом — жар его губ, которые поцеловали меня в плечо. Нежно. Медленно.

— Я сделаю так, чтобы ты не захотела возвращаться... — его голос вибрировал на моей коже. — ... только позволь мне...

Я чувствовала, что схожу с ума. Его голос становился частью его губ, а его губы частью его голоса. Я тонула в этой круговерти и не хотела всплывать. Вода шумела, птицы пели, а я стояла, вцепившись в его плечи, и боялась, что если отпущу — упаду. Не на землю. В себя. В ту самую пропасть, которую так старательно обходила.

«Змей, — мелькнуло в голове. — Наглый, самоуверенный змей. Он знает, что делает. Смотрит на меня как удав на кролика, и я… я ведусь. Как загипнотизированная».

Но почему-то это осознание не отрезвляло. Наоборот — от него становилось только жарче. Потому что он не притворялся. Он не строил из себя безопасного — не умел, да и не хотел. Он просто брал — своё, нагло, уверенно, по праву.

Иначе как объяснить, что с ним хочется забыть обо всём? О доме, о маме, о Серёже, обо всём, что ещё вчера казалось важнее дыхания? И самое страшное я понимаю: он играет. С гаремом за спиной, с сотнями наложниц, а рассказывает про одиночество. И я это вижу. И всё равно таю. Как снег под весенним солнцем. И не хочу останавливаться.Но где-то на задворках сознания, там, где живёт цирковая привычка не вырубаться до конца даже в полёте, мелькнуло: «Стоп. Таять — это красиво. Но приземляться надо на ноги. Пусть ведёт. Город — это шанс. Я посмотрю, запомню, где выходы. Если решусь идти к магу — одной — эти знания станут золотом. »Я провела языком по пересохшим губам и посмотрела ему в глаза — снизу вверх, потому что он всё ещё держал меня, и я всё ещё не отпускала его плечи.— Хорошо, — выдохнула я. — Пойдём в город. Но ответь на один вопрос.

Я замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Сердце колотилось где-то под рёбрами, и я на секунду отвела взгляд — туда, где вода в фонтане переливалась на солнце. Потом снова посмотрела на него. Он не торопил. Только одна бровь вопросительно приподнялась — мол, я слушаю.— Ты специально дал мне тот фальшивый свиток? Тот, где вместо портала — рецепт яичницы? Чтобы я думала, что портала нет? И смирилась?

Сайхан моргнул. Медленно, почти лениво, как сытый змей, которому показали что-то забавное. Уголок его губ пополз вверх, и в этом движении не было ни злости, ни раздражения, только чистое, незамутнённое удовольствие. Солнце скользнуло по его скуле, высветив золотистую чешую у виска.

— Яичница? — переспросил он, пробуя слово на вкус.— В императорской библиотеке? — он тихо рассмеялся, и этот смех прошёл по моей коже мелкими мурашками.— Какая прелесть. Ты всерьёз решила, что я пытаюсь удержать тебя… завтраком?

— Тайра перевела…

— Ах, Тайра, — он выдохнул её имя, и в этом выдохе мне послышалось что-то среднее между уважением к хорошему игроку и предвкушением того, как он этого игрока переиграет. — Наложница, которая двадцать лет была тише воды, ниже травы… и вдруг специалист по древним языкам. Удобно, не находишь?

Хвост, до этого уютно лежавший на моей талии, начал медленно, дюйм за дюймом, соскальзывать вниз. Он не убрал его резко, он отпускал меня так, чтобы я каждой клеткой почувствовала потерю тепла. Как будто говорил: «Видишь, что бывает, когда ты веришь не мне? Я могу быть ближе. Или дальше. Выбирай».

Я шагнула следом — чисто рефлекторно, тело само рванулось за уходящим теплом, — и тут же замерла, поймав его взгляд. Он смотрел на меня с лёгкой, почти нежной насмешкой: попалась. В зрачках плясали золотые искры или это солнце дробилось в вертикальных щелях?

— Ты думаешь, она меня обманывает? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Я думаю, — он склонил голову к плечу, разглядывая меня, как шахматную фигуру, которую ещё не решил, куда двигать. Тень от его ресниц упала на скулы, сделав лицо ещё более хищным. — Что ты слишком быстро доверяешь тем, кто шепчет тебе приятное. Особенно когда эти «приятные» совпадают с тем, что ты отчаянно хочешь услышать, — он сделал паузу, и кончик его хвоста качнулся из стороны в сторону, словно отсчитывая ритм. — А я, знаешь ли, предпочитаю, чтобы ты доверяла мне. Хотя бы потому, что… — он замолчал, будто подбирая слова, но я видела в его глазах, что никаких сомнений там нет, только предвкушение, — …из всех, кто тебя здесь окружает, только мне ничего от тебя не нужно. Удивительно, правда?

Сайхан улыбнулся — легко, почти нежно, — и в этой улыбке мне почудилось: «Ведь всё, что у тебя есть, — моё. И ты тоже моя». А потом воздух между нами сгустился — он качнулся вперёд, тем самым текучим движением, от которого воздух становится гуще. Пространство между нами сжалось, наэлектризовалось, запахло нагретой кожей и чем-то пряным, диким. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего.Пальцы легли на мой подбородок и чуть приподняли лицо, заставляя смотреть прямо в его глаза. Не больно. Но так, что не вырвешься. Да я и не пыталась. Мир сузился до этой точки касания, до жара его пальцев и холода, оставленного хвостом.

— Принеси свиток, — произнёс он почти шёпотом, и я почувствовала его дыхание на своих губах. — Я сам посмотрю. Если там яичница — значит, кто-то очень хотел, чтобы ты нашла именно её. И мы вместе подумаем, кому это выгодно. А если там что-то другое… — его глаза блеснули, и в глубине зрачков мелькнуло что-то тёмное, азартное, — …узнаем вместе.

Я смотрела на него, пытаясь найти подвох. Но он был абсолютно, непроницаемо собой: опасный, красивый, играющий в игру, правил которой я до сих пор не знала.

— Хорошо, — сказала я. — Принесу.

Он кивнул. И прежде чем отстраниться, провёл большим пальцем по моей щеке. Медленно, от скулы к уголку губ.

— У тебя час, — сказал Сайхан уже другим тоном: светским, почти официальным, но с ленивой искоркой в глубине. — У ворот. Я покажу тебе город. А ты покажешь мне свиток. Честный обмен.

Он развернулся и двинулся прочь. Хвост скользил по траве, оставляя извилистый след. Тонкая ткань рубашки облепила спину, и я видела, как под ней перекатываются мышцы — плавно, лениво, по-змеиному. В каждом его движении читалось: я знаю, что ты смотришь. И я знаю, что ты придёшь.И я приду. Но на своих условиях. Я набрала побольше воздуха, чувствуя, как горло дерёт от невысказанного, и крикнула ему в спину:

— Ты же понимаешь, что я не смирюсь?

Он не остановился. Только бросил через плечо и я готова поклясться, что услышала в его голосе улыбку:

— Ты же понимаешь, что я не отпущу?

И скрылся за поворотом. Только травинки ещё качались там, где прошумел его хвост, да воздух медленно остывал, теряя его запах.

Я стояла, смотрела на опустевшую дорожку и чувствовала, как внутри что-то остывает. Не сердце — иллюзии. Они осыпались, как лепестки с отцветшего пиона — тихо, неумолимо, безвозвратно. Он только что сказал прямо: не отпустит. Не поможет, не подскажет, не даст уйти. Значит, первая дорога, та, где я жду, что император передумает, акрылась. С грохотом.

Осталось две. Запретные земли на севере и безумный маг, к которому даже он не суётся. Или тайный покровитель Тайры, обещающий лёгкий путь. Обе ведут в неизвестность. Обе требуют, чтобы я доверяла кому-то, кроме себя.

Но больше всего меня бесило другое. Даже сейчас, зная, что он не отпустит, я всё равно собиралась прийти к воротам. Потому что свиток. Потому что город. Потому что… запах его кожи до сих пор стоял у меня в носу, а на щеке горел след от пальца. И это бесило больше всего.

Я встряхнула головой, сбрасывая наваждение, и развернулась к дворцу. Ветер дунул в спину, пахнущий мокрым камнем и цветами, и я почти побежала по дорожке, чувствуя, как под сандалиями хрустит мелкий гравий.Дворец встретил меня прохладой и полумраком. Я неслась по коридорам, не разбирая дороги, мимо стражников, мимо служанок, прижимавшихся к стенам, мимо знакомых поворотов и развилок. В висках стучало: «Час, час, час». Только у двери в покои я заставила себя остановиться, перевести дух. Воздух в коридоре был спёртым, пах пылью и нагретым камнем, и каждый вдох царапал горло.«Час, — напомнила я себе, распахивая створку. — У меня целый час. Нечего нестись сломя голову».В комнате было тихо и пусто. Солнце лилось сквозь витражное окно, разбрасывая по полу цветные пятна — рубиновые, изумрудные, золотые, — и в этих пятнах танцевали пылинки, медленно, как снег в безветренный день. Мирры не было видно. Я не стала её звать.