— Спасибо, — выдохнула я, поднимая глаза.

Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Так, что хотелось одновременно спрятаться и шагнуть ближе, вжать спину в его грудь, почувствовать, как его пальцы снова скользят по ключице, но уже не случайно.

— Не за что, — сказал он наконец. И бросил взгляд на Лили, которая тихо посапывала на руках у Тайры. — Ваша подруга, кажется, неважно себя чувствует.

— Она всегда так, — вздохнула Тайра, упорно глядя куда-то в сторону. — Когда впечатления через край.

Сайхан усмехнулся — коротко, гортанно, и этот звук отозвался во мне чем-то первобытным, звериным. Он обернулся к стражникам:

— Проводите девушек до покоев. Госпожу Лили... донесите. Аккуратно.Стражники подхватили Лили — молча, синхронно, даже не переглянувшись. Она безвольно повисла между ними, хвост волочился по земле, оставляя пыльный след.

— Смотреть в небо, — добавил Сайхан. — И не дышать.

— Есть, — козырнул старший, и оба, не сговариваясь, синхронно задрали головы так высоко, что, казалось, сейчас увидят не только облака, но и заодно проверят, как там поживают звёзды в местном космосе. Младший при этом старался дышать через раз, видимо, чтобы соблюсти приказ буквально. И понесли Лили — куль с хвостом, который ритмично покачивался в такт их движениям, создавая ощущение полной нереальности происходящего.Сайхан двинулся прочь. Плавно, текуче, как река, которой не надо прилагать усилий, чтобы течь. Хвост скользил по дорожке мягко, почти бесшумно, переливаясь на солнце жёлто-белым, и я поймала себя на мысли, что засмотрелась. В который уже раз.

— Вечером зайду, — бросил он через плечо. — Рубашку забрать.Он уже сделал несколько скользящих движений, и я вдруг поняла, что если он сейчас уйдёт, то... то ничего. Просто уйдёт. А я останусь стоять в его рубашке и с мыслью, что так и не сказала самого главного. Или хотя бы не огрызнулась напоследок.— А если не отдам? — крикнула я ему в спину.

Сайхан замедлился — всего на мгновение, но я заметила, как напряглись мышцы спины, как чуть изменился ритм скольжения. Потом остановился. Без рывков. Без лишних движений. Хвост замер вместе с ним.

И только потом он начал оборачиваться. Сначала повернул голову — профиль, скулы, тень от ресниц, уголок губ. Потом развернул плечи — широкие, сильные, с тёмными линиями шрамов, которые я успела разглядеть и запомнить, кажется, навсегда. И уже в самую последнюю очередь хвост перетёк следом, укладываясь на камнях золотисто-белой лентой. Медленно. Неохотно. Как нехотя возвращается прилив, чтобы снова уйти.

Он посмотрел на меня. С головы до пят. Задерживаясь на рубашке, которая была на мне — слишком большой, с закатанными рукавами, пахнущей им. На руки, которые я, кажется, сжимала в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. На моих глазах, в которых, наверное, можно было прочитать всё: от «проваливай уже, змей» до «не уходи, пожалуйста». Он читал. Я знала, что он читает. И ничего не могла с этим поделать.

— Тогда придётся приходить чаще, — сказал он тихо и ушел.

А я смотрела ему вслед, и в голове пронёсся ураган. Нет, не так. Тайфун. Смерч. Вихрь из мыслей, которые налетели все сразу, столкнулись, закружились и теперь пытались разорвать меня изнутри. Рубашка на плечах грела, пахла им, от чего внутри всё сжималось в тугой узел. Казалось, если я сейчас пошевелюсь, то либо взлечу, либо упаду. Прямо здесь, на дорожке, носом в камень.

— Идём, — сказала Тайра. Тихо, но твёрдо.

Я обернулась. Она стояла чуть позади, сжав губы в тонкую линию. Хвост замер, только самый кончик подрагивал, выдавая напряжение. Взгляд был прикован к рубашке на моих плечах — она смотрела на неё так, будто пыталась понять, не привиделось ли ей. Солнце било сбоку, высвечивая матовый перламутр её чешуи, и в этом свете лицо казалось почти прозрачным.

— Ты как? — спросила я хрипло, будто я только что пробежала марафон. Или только что пережила нечто, требующее немедленного осмысления.

— Нормально, — ответила она, и в её тоне не было ни единой эмоции. Но кончик хвоста дёрнулся, и я поняла: не нормально. Совсем не нормально. Просто она умела держать лицо. В отличие от меня.

Мы двинулись по дорожке. Мои сандалии всё ещё хлюпали, и теперь этот звук казался особенно дурацким — шлёп-шлёп, шлёп-шлёп, в такт сердцу, которое отказывалось успокаиваться.

Стражники с Лили уже скрылись за поворотом, но оттуда доносились жалобные звуки. Лили, видимо, начинала приходить в себя. Я даже различила что-то вроде «ой» и «где я».

— Тайр, — позвала я, когда мы прошли несколько шагов.

— Мм?

— Ты уверена, что нормально?

— Мия...

Она хотела добавить что-то ещё, я видела, как шевельнулись её губы, как в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти живое, пробившееся сквозь привычную маску спокойствия. Она даже замедлилась, разворачиваясь ко мне, но в этот момент впереди раздался визг. Такой, что птицы с ближайших деревьев снова взлетели, а я чуть не подпрыгнула на месте.

— МЕНЯ ТРОГАЮТ! ПОЗОР!

— Очнулась, — сказала Тайра без удивления. Даже бровью не повела. Только вздохнула.

Мы ускорили шаг — насколько это вообще было возможно, когда у тебя под ногами хлюпают сандалии, а подол чужой рубашки норовит завернуться за колени. Я то и дело спотыкалась о мелкие камешки, и каждый раз Тайра подхватывала меня под локоть, не сбавляя темпа. Её хвост скользил по дорожке ровно, без рывков, задавая ритм, которому я пыталась подчиниться.

Когда мы вышли на прямую дорожку, перед нами открылась картина, которую даже в цирке не покажут за отдельную плату.

Стражники замерли посредине. Лили висела между ними, и она была в полном сознании. Её хвост держали двое: старший стражник за нижнюю треть, младший за середину. Она извивалась, пытаясь вырваться, хвост ходил ходуном, руки размахивали, и вся она была похожа на пойманную рыбу, которая решила, что её будут жарить живьём. Волосы растрепались, на щеке след от ветки, глаза горят праведным гневом.

— Госпожа, — старший стражник говорил спокойно, с достоинством человека, который уже пережил всё и теперь просто ждёт конца смены. — Это приказ императора. Нас послали вас проводить. Вы упали в обморок.

— Мне плевать на приказ! — заорала Лили. Голос её разносился по всему саду, и я была уверена, что в гареме уже открыли окна, чтобы лучше слышать. — Меня трогают мужчины! Мой хвост! Мой бедный хвост! Его касались чужие руки! Я опозорена на всю жизнь!

Она извернулась с такой силой, что младший стражник едва удержал её, перехватив хвост поудобнее. Лили взвизгнула ещё громче.

— Мы держали вас за хвост, потому что иначе вы бы упали, — терпеливо объяснил старший. — Нам приказал сам император.

— А ему что, жалко было приказать кому-нибудь другому?? Женщине??

Я стояла чуть поодаль, кутаясь в рубашку, и чувствовала, как уголки губ начинают предательски дёргаться. «Женщине» — Лили выпалила это с таким возмущением, будто стражники были не просто мужчинами, а личными врагами всего женского рода, которые ворвались в гарем с целью нанести непоправимый урон её девичьей чести. Я закусила губу изнутри, но смех уже подбирался к горлу, толкался где-то в солнечном сплетении, требуя выхода.

Младший стражник, который держал Лили за середину хвоста, побледнел так, что чешуя на его лице стала почти прозрачной — я видела, как под ней пульсируют тонкие голубоватые жилки. Но страшнее бледности было другое: его собственный хвост, длинный, тёмно-серый, начал розоветь. С кончика. Розовый цвет медленно полз вверх, и чем громче визжала Лили, тем выше поднималась эта позорная краска. Уже до середины, уже почти до пояса. Чешуя переливалась теперь нежно-розовым, как лепестки той дурацкой магнолии, что росла у бассейна.

— Я не смотрел! — выпалил младший, не дожидаясь обвинений. Голос его сорвался на фальцет. — Я вообще ничего не чувствую! У меня руки одеревенели! Я палка!

— Ты меня трогаешь!

— Я не трогаю! Это судьба меня толкает!

Тут я не выдержала. Из горла вырвался сдавленный звук, что-то среднее между всхлипом и смешком. Тайра метнула в меня быстрый взгляд — в нём читалось всё: от «только не сейчас» до «если ты начнёшь ржать, я тебя сама придушу». Но я уже прижала ладонь ко рту, пытаясь сохранить лицо. Не получалось. Плечи тряслись, глаза защипало, и я чувствовала, как по щекам текут слёзы, то ли от смеха, то ли от перенапряжения этого безумного дня.