Тайра подползла к Лили, встала перед ней, заслоняя стражников. Солнце светило ей в спину, и она казалась монументом — терпеливым, несгибаемым, уставшим от всего на свете.
— Лили. Посмотри на меня.
Лили замерла, тяжело дыша. Грудь её вздымалась, ноздри раздувались, хвост всё ещё подрагивал, но уже не так отчаянно. Она смотрела на Тайру так, будто та была последней надеждой на спасение.
— Ты сейчас упадёшь. Они тебя отпустят, и ты шлёпнешься хвостом в грязь. Ты этого хочешь? Чтобы тебя потом оттирали служанки, а весь гарем ржал?
Лили перестала дрыгаться. Хвост её затих, только кончик подрагивал, как натянутая струна. Она посмотрела на свои руки, потом на дорожку, покрытую мелкими камешками и пылью, и её лицо вытянулось. Похоже, перспектива быть оттираемой служанками не вдохновляла.
— Но они...
— Они смотрят в небо, — сказала Тайра и повернулась к стражникам. — Вы смотрите в небо?
Старший стражник понял мгновенно. Я видела, как в его глазах мелькнуло облегчение, такое сильное, что он чуть не выдохнул с громким «фух», но сдержался в последний момент.
— Небо сегодня прекрасное, госпожа, — объявил он, задирая голову. — Облака. Птицы. Я смотрю только на небо. Я вообще не знаю, что держу. Мне кажется, это мешок с мукой.
Младший, сообразив, тоже задрал голову. Розовый цвет на его хвосте начал медленно отступать, сползая обратно к кончику, как краска с намокшей бумаги. Он смотрел в небо так самозабвенно, будто от этого зависела его жизнь.
— Я тоже смотрю! Я ничего не вижу! У меня глаза закрыты!
Лили посмотрела на них. Потом на Тайру. Потом на меня. Я стояла, прижимая руку ко рту, и глаза мои, наверное, блестели от едва сдерживаемого хохота. Ветер трепал рукава рубашки, и я чувствовала, как ткань хлопает по голеням, как волосы лезут в лицо, как каблуки сандалий вязнут в мягкой земле. Лили нахмурилась, явно заметив моё состояние.
— Ты чего? — спросила она подозрительно.
— Ничего, — выдавила я сквозь пальцы, чувствуя, как голос всё равно дрожит. — Просто... я горжусь тобой. Ты огонь. Так держать.Лили на секунду опешила, а потом расправила плечи, насколько это вообще возможно, когда тебя несут за хвост. Подбородок вздёрнулся, взгляд приобрёл величие, достойное как минимум принцессы.
— Только в небо, — сказала Лили наконец. — И не дышать.
— Не дышим, — пообещал старший. В его голосе прозвучала такая готовность к самопожертвованию, что я едва снова не прыснула.
— Уже не дышим, — добавил младший, багровея. Розовый цвет на его хвосте почти исчез, оставив лишь лёгкий румянец на самом кончике.
— И чтобы я не чувствовала ваших рук!
— Руки мы убрали, — сказал старший. Он задрал голову ещё выше, так что стал виден кадык, ходивший ходуном. — Мы несём вас... силой мысли.
Лили глубоко вздохнула, поджала губы и кивнула с видом королевы. В её позе было что-то от статуи, которую перевозят в музей — величественно, бережно, и с полным осознанием собственной ценности.
— Несите.
Стражники синхронно выдохнули и двинулись дальше — медленно, осторожно, стараясь не делать резких движений. Я шла следом, и меня колотило. От смеха. От облегчения. От всего этого безумного дня. Солнце припекало, рубашка на плечах нагрелась и теперь казалась почти родной, и я поймала себя на мысли, что не хочу её отдавать. Совсем. Никогда.
Тайра бросила на меня быстрый взгляд, в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку, но она тут же спрятала её за привычной маской спокойствия. Только хвост выдавал: кончик её хвоста, серый с перламутровым отливом, чуть заметно покачивался в такт моим шагам.
— Смейся, — сказала она тихо. — Только не громко.
— Я пытаюсь, — прошептала я, вытирая выступившие слёзы. Пальцы дрожали, и я никак не могла поймать край рукава, чтобы утереться. — Но она... и этот стражник... «я палка»...
— Ты на нас плохо влияешь, — заметила Тайра, и в её голосе впервые за сегодня прозвучала тёплая нотка. Даже уголок губ дрогнул. — Раньше Лили так громко не падала в обмороки.
— Это я виновата?
— А кто? Появилась ты и началось. Император раздевается на дорожках, наложницы теряют сознание, стражники розовеют хвостами.
Я фыркнула и тут же зажала рот, чтобы не рассмеяться в голос.
— Дворец в огне, — добавила Тайра, пряча улыбку. — А ты стоишь в его рубашке и ржёшь.
— Я не ржу, — прошептала я, пытаясь придать лицу серьёзное выражение. — Я культурно смеюсь.Мы свернули под каменные арки дворца, и садовый ветер сменился сквозняком — прохладным, пахнущим камнем и мхом. Впереди, бесшумно скользя по плитам, двигались стражники с Лили. Только лёгкое шуршание чешуи выдавало их присутствие, да звонкий голос Лили разносился по коридору: она уже успокоилась и теперь вещала, что «в следующий раз будет падать в обморок только в присутствии надёжных женщин, а не всяких...». Что именно «не всяких», мы не расслышали.
Из бокового прохода вынырнула служанка с корзиной белья. Она бросила взгляд на нашу процессию: два здоровенных нага с задранными к небу головами, между ними розовое нечто с траурным лицом, сзади — я в рубашке явно не своего размера и Тайра с видом уставшей няньки. Служанка моргнула, приоткрыла рот, потом закрыла его и быстренько свернула в боковой коридор, даже не поздоровавшись. Корзина при этом жалобно скрипнула, будто тоже хотела спросить: «Что это было?»
— А можно я теперь сама пойду? — неожиданно громко спросила Лили.
Стражники синхронно остановились, всё так же глядя в небо. Старший спросил, не поворачивая головы:
— Вы уверены, госпожа?
— Я уверена, что ваши руки меня больше не коснутся, — отрезала Лили. — Ставьте.
Они поставили её аккуратно, как хрупкую вазу, ту самую, которую боятся уронить, но уже мечтают поскорее поставить на полку и забыть. И синхронно скользнули назад, всё так же глядя в небо. Их хвосты бесшумно прочертили по каменным плитам две параллельные дуги.
Лили покачнулась, хвост её мотнулся, едва не задев мои голени, но она устояла. Поправила платье, одёрнула рукава, вздёрнула подбородок.
— Можете идти, — объявила она. — И передайте императору, что в следующий раз, когда я буду падать в обморок, я буду падать медленно и с достоинством.
Стражники переглянулись. Я видела, как у старшего дёрнулся уголок рта, но он сдержался. Младший так и не поднял голову — боялся, наверное, что если посмотрит на Лили, то снова станет розовым. Его хвост, кстати, уже почти пришёл в норму, только самый кончик ещё отливал нежным абрикосовым.
— Передадим, — сказал старший. — Счастливого дня, госпожи.
И они уползли. Быстро, почти мгновенно, но с достоинством, насколько это вообще возможно, когда два здоровенных нага синхронно скользят по коридору, не опуская голов. Их хвосты шуршали по камню, как сухие листья по асфальту, и в этом шуршании мне слышалось что-то очень похожее на облегчение.
И только когда они скрылись за поворотом, я услышала, как младший выдохнул:
— Она... она мой хвост видела? — донёсся до нас полный ужаса шёпот.
Я прикусила губу, чтобы не заржать, и отвернулась, делая вид, что изучаю узоры на стене. Бедняга надеялся, что его позорный розовый румянец остался незамеченным. Напрасно надеялся.
— Заткнись, — ответил старший. — И никогда об этом не вспоминай.
— Я палка, — глухо донеслось до нас. — Я просто палка...
Лили посмотрела на нас. Я — в рубашке императора, с мокрыми волосами, с красными от смеха глазами. Тайра — с выражением «я всё это переживу, но осадочек останется», скрестив руки на груди и пристукивая кончиком хвоста по плитам.
— А чего вы ржёте? — спросила Лили подозрительно.
— Мы не ржём, — сказала Тайра, — Мы культурно смеёмся.
Я не выдержала и расхохоталась в голос. Звук разлетелся по каменному коридору, ударился о своды, вернулся эхом. И, кажется, в этом смехе было всё: и облегчение, и усталость, и радость от того, что у меня есть эти две дуры, которые сейчас стояли передо мной и смотрели с таким разным выражением лиц.
