— Пани Масальская… Мне тяжело это говорить, но я должна. Есть неприятные новости.

На самом деле говорить было не тяжело. Почему-то. Может, потому, что все нервы были растрачены в первом разговоре, может, потому, что Яся только что вкачала в Масальскую прорву силы и точно знала, что выложилась на полную. А может, потому, что Масальская всерьез расстроилась и разозлилась.

Как будто учитель поставил за контрольную долгожданную и заслуженную пятерку.

— Что значит — пришли из полиции? — ярилась Масальская, потрясая пухлым кулаком. — В каком смысле — пришли⁈ Они там что, последние мозги пропили, дармоеды? Забыли, кто их ебет и кормит? Да я Тороцкому позвоню! Не поленюсь! Пускай поднимает жопу из кресла и мозги своим сявкам вправляет! Вот, видишь, девочка, — Масальская, хватая воздух ртом, запнулась и прикрыла глаза, дожидаясь, когда выровняется дыхание. Яся, присев на корточки, положила ей руки на мягкую грудь, нащупывая дробный сердечный ритм, замедляя его, выравнивая. — Вот об этом я и говорю. Деньги ерунда. Связи нужны. Не знаю, кто нашим придуркам заплатил, чтобы тебя прижали, но выше городской управы он не поднялся. А я в повятову управу звякну. И напомню, кто тут кому и чем обязан, — Масальская снова откинулась в кресле, прикрыв глаза. — Ничего, разберемся…

— Но пока я все-таки приходить не буду, — осторожно уточнила Яся. Такой вспышки она не ожидала и теперь не знала, как на нее реагировать. Масальская действительно способна разобраться с проблемой? Или просто храбрится, вспоминая былое могущество? А может, она поднимет волну, от которой только хуже станет? Вдруг этот загадочный Тороцкий местной полиции не указ? Вдруг они не испугаются, а разозлятся?

— Не бойся, — словно услышав ее мысли, Масальская открыла глаза — темные, злые и неожиданно ясные. — Я не вчера родилась. Умею разговоры разговаривать. Никто тебя здесь не тронет. Столько врачей меня пользовали, столько целителей… А толку — с комариный хер! Пока в больнице лежу, все нормально, как домой возвращаюсь, так опять двадцать пять. Нет, хватит. Ни одна сявка мне в этом деле поперек не сунется. Сгною! — потрясла она в воздухе кулаком. — Да на мне этот город держится! На моем заводе! Если кто тут про это забыл — так я быстро напомню! Ишь, обнаглели. Думают, если я из дома не выхожу, так яйца им не прижму. Не-е-ет. Чтобы до их дряблых яйчишек дотянуться, мне и с кровати вставать не надо! Ну подождите, ну я вам…

Яся, уже не удивленная, а перепуганная, обошла кресло и потянулась к вискам Масальской. Та, кажется, даже не заметила прикосновения — а может, просто восприняла как продолжение терапии. Медленными, вкрадчивыми движениями Яся начала потирать голову Масальской, усмиряя, сглаживая бурю эмоций. Яростный крик стих, опустился до гневного бубнежа. Масальская запнулась, словно потеряв нить рассуждений, начала снова, опять запнулась. В конце концов зевнула, потерла лицо ладонью и уронила ее на подлокотник.

— Все. Иди. Я спать хочу. Позови Зоську, пускай поможет в кровать перебраться. И не волнуйся. Через неделю опять сюда вернешься, пусть они все хоть треснут, хоть обосрутся.

*Мулета — натянутый на палку красный плащ, которым тореадор дразнит быка.

Дурацкая кошка устроилась на крыльце, аккуратно уместившись в пятно закатного света. Запрокинув лапу за голову, она старательно намывала мохнатое пузо, время от времени что-то выдергивая зубами — то ли блох, то ли мусор. Лесь замедлил шаг, позволяя кошке отскочить в сторону. Но зря старался. Паршивка подняла голову, окинула его скучающим взглядом и снова вернулась к намыванию пуза. Даже не подумала убегать.

И что Яська в этой кошандре находит? Расцветка дурацкая — будто кто-то плеснул в чан все масти, перемешал палкой, а потом вылил на эту нескладеху. Характер паршивый. Польза нулевая.

Разве что с мозгами порядок. Кошка с параноидальной тщательностью избегала людей — а это ли не свидетельство интеллекта?

Но даже этот плюс уже превращался в минус. Стараниями Яськи кошка привыкла к людям настолько, что даже в кухню начала заходить. Только ради того, чтобы поесть, и дотронуться до себя не позволяла — но первые признаки деградации были налицо.

Ну что поделать. Какой дом, такая и кошка.

Осторожно, вдоль стены Лесь прокрался по крыльцу и ступил в коридор. Все еще слишком темный — крохотного окошка было мало, все еще тесный. Но уже однозначно жилой. На крючках висели не старые прогнившие тряпки, а рабочие куртки — его, Яськи и Збышека, под лавкой выстроилась вереница разноразмерной обуви. Из кухни тянуло раскаленным маслом и жареным тестом — Яська готовила что-то вкусное, подгадав время к его, Леся, возвращению.

Возвращению домой.

Нашарив в кармане ворох купюр, Лесь вытащил их, расправил и ровненько сложил.

— Вот. Заплатили сегодня, — объявил он, переступая порог. И тщательно выверенным небрежным жестом опустил деньги на сервант.

Или не сервант.

Хрен его знает, как эта штука с кухонным инструментарием называется.

— Ого! Здорово! — обрадовалась Яська, на мгновение отворачиваясь от сковороды. Там шипела в масле очередная порция оладий — судя по количеству теста, предпоследняя. Рядом в большой фаянсовой плошке уже возвышалась гора готовеньких — пухлых, нежных, золотисто-румяных.

— Привет. Вернулся? Быстро ты сегодня. Иди руки мой, — Збышек, распахнув холодильник, задумчиво склонился над ним, озирая содержимое. — А где сметана?

— В пол-литровой банке, зеленая крышка, — не оборачиваясь ответила Яська. Она как раз начала переворачивать оладьи, а эта работа требовала внимания и тщательности. Раскаленное масло плевалось, как сука.

— Не вижу.

— На верхней полке, стеклянная банка, зеленая крышка. Она там одна, — Яська ловко подцепила очередную оладью, опрокидывая ее золотым пузиком кверху.

— Не вижу. Нет ее тут! Мы что, вчера все сожрали?

— Мы вчера вообще сметану не ели. Посмотри внимательно. На верхней полке стоит.

— Да где⁈ Нету!

— Есть!

Лесь, мягким движением отстранив Збышека, сунулся в холодильник. Сдвинул пакет с творогом вправо, сдвинул кастрюлю с тушеной курицей влево. И достал пол-литровую банку сметаны.

— Вот она.

— Ты руки не помыл! — обвиняюще ткнул в него пальцем Збышек, но сметану все-таки взял. — Как вы это делаете вообще? Из параллельного измерения продукты извлекаете, что ли?

— Глазами пользуемся, — ухмыльнулся Лесь. — Вот эти вот штуки у тебя на лице, круглые такие, моргают.

Отвинтив кран, он подставил руки под струю ледяной воды. Дурацкое правило — в рабочей раздевалке Лесь мыл не только руки, но и лицо, шею и все прочее, что из спецовки торчало. А потому домой приходил чистый. Но Яська упиралась, ругалась, поминала всуе микробов, гигиену и моровые эпидемии Средневековья. Лесь пару раз попытался объяснить, что он уже чистый, а по дороге с тифозными больными не целовался. Но Яська к разумным аргументам была глуха, и Лесь уступил.

Потому что именно так делают в нормальных семьях. Не срутся до криков и драк, а уступают.

Наверное. Не то чтобы Лесь имел практический опыт, но в кино показывали так. С другой стороны, там и космических зомби, вооруженных лазерными пушками, показывали.

Но зомби Лесю не нравились. А жизнь без скандалов — очень нравилась. Так почему бы не попробовать?

Обтерев руки веселеньким клетчатым полотенцем, Лесь присоединился к общему хаотическому мельтешению: ополоснул кипятком заварник, сыпанул туда чая и залил кипятком. Яська уже выставила на стол плошку с оладьями, Збышек достал из шкафчика вазочку с медом и вазочку с вареньем, от заварника тянуло терпкой горечью и немного смородиной…

Вот такой и должна быть жизнь. Или зачем вообще жить?

Макая оладьи в сметану, Лесь меланхолично наблюдал, как сметает чудовищные горы еды Збышек, запивая все это литрами чая, как выковыривает ягодки из варенья Яська.

Так странно. Сначала эти двое были просто лицами в коридоре школы. Лицами, которые не вызывали никаких эмоций, не несли в себе никакой информации. А теперь Лесь знает, что Яська обожает клубнику. А Збышек жрет, как стадо слонов, не набирая при этом ни грамма жира. Вроде бы ерунда — но именно из ерунды сплетена страховочная сетка, не позволяющая миру разваливаться на части.