— Я не поняла. К чему ты это сказал?

— К тому, что только в книгах один вариант обязательно хороший, а второй — обязательно плохой. В реальной жизни мы выбираем между сортами говна.

— Но… — Яся запнулась, обдумывая эту свежую мысль. — И как же тогда выбирать?

— Так, как считаешь правильным.

— Но я могу ошибиться!

— Все могут. Так что же теперь, не выбирать, что ли? — Збышек взял ее ладони в свои большие, теплые руки.

— А ты бы что сделал?

— Я? — Збышек задумался. — Я бы отказался. В Лехве хватает и квалифицированных целителей, и опытных ведьмаков. На мне свет клином не сошелся. Масальские легко найдут мне замену — если она действительно нужна.

— А если не найдут, значит, не очень-то и хотелось… — закончила мысль Яся.

— Вот именно. Если не найдут, значит, не хотели, — Збышек мягко потянул ее из кресла. — Ну все, хватит. Пошли. А то Лесь совсем себя изгрызет.

— Лесь? Изгрызет⁈

— А ты что думала. Он весь вечер места себе не находит, круги по комнате нарезает. А ты тут сидишь и дуешься — хотя ничего ужасного Лесь тебе не сказал.

— Я не дуюсь! Я думаю. И Лесь на меня накричал!

— Какой ужас. Накричал он. А ты Леся под легавых подставляешь ради каких-то мутных Масальских. И чего ты ждала? Аплодисментов?

— Но кричать было не обязательно.

— Согласен. Кричать не обязательно, подставлять Леся не обязательно. Мы все погорячились, но теперь мы успокоились и помирились. Все. Хватит по пятому кругу одно и то же гонять. Пошли уже.

Сумерки в комнате сгустились, растеклись по углам вязкими пепельными тенями. Из приоткрытого окна тянуло прохладой и теплым, сладким ароматом отцветающего чубушника. Збышек терпеливо ждал, все так же сидя на корточках. Его лицо было совсем близко, и Яся протянула руку, провела пальцами по скуле, очертила челюсть, погладила щеку. Збышек потянулся навстречу, накрыл ее губы своими, и Яся обмякла, подставляясь под ласку — уже хорошо знакомую, почти привычную ласку. Она знала, каков Збышек на вкус, каков на ощупь, как он целуется и как тихо постанывает, когда возбуждение достигает пика. Она знала то, чего не должна была знать — ни о Збышеке, ни о Лесе. Это было и страшно, и сладко, сказочно, невероятно приятно. Как будто она стала обладательницей тайного сокровища, которое никому нельзя показать — но которое стоит дороже всего золота мира.

— Лесь, — прошептал ей на ухо Збышек. — Кино. Чай.

— Только кино? — не удержалась Яся и тут же смутилась, испуганная собственной развратной смелостью.

— Если хочешь — не только, — Збышек поцеловал ее в шею, прикусив нежную кожу. — Чай остывает…

— И Лесь ждет, — хихикнула Яся, одергивая задравшуюся футболку. — Уговорил. Пошли.

Может, этот легавый ничего такого в виду не имел? Ну в самом деле. Станет ли целый майор мараться, фабрикуя дело против какого-то Неймана. Из-за какой-то выручки, по меркам серьезных людей совершенно грошовой. Да майор такими делами вертит, что для него эти деньги — тьфу. Пыль. Не будет он ради такой ерунды напрягаться. А что в мастерскую лично приперся… так может, живет он неподалеку. Или гулять любит после работы, моцион совершает. Для здоровья.

Да. Точно. Не станет заместитель начальника на дебильные мелочи размениваться. Чем дольше Яська сидела, закрывшись в своем кабинете, тем четче и тверже Лесь постигал эту очевидную мысль.

Майор просто зашел попугать, надавить на психику. А он, Лесь, сразу прогнулся. Повелся на дешевые понты, навоображал себе всякого. И устроил скандал.

Ну вот зачем он накричал на Яську?

То есть… понятно, почему кричал. Потому что Яська, положив на весы его, Леся, судьбу, и судьбу какой-то Масальской, выбрала не Леся. Это было несправедливо.

А может, и справедливо. Может, с ним действительно что-то не так, крепко не так, поэтому все выбирают не Леся. Хоть плачь, хоть смейся, хоть наизнанку вывернись. Всегда кто-то другой важнее, чем он, глупый Лесь Нейман. Который даже не понимает, что сделал не так.

Хотя почему не понимает? Отлично он все понимает. Орать надо меньше. И психовать. И руки распускать — подрался с отцом на глазах у Яськи, это додуматься нужно было!

Идиот. Тупоголовый психический идиот.

Лесь, до боли прикусив палец, поглядел на часы. Яська сидела в кабинете… уже сколько? Сорок минут? Сорок пять?

Он ведь не хотел обижать Яську. Действительно не хотел. Просто завелся, а Яська как будто не слышала, как будто не понимала, а Лесю нужно было, чтобы услышала. Чтобы поняла. Чтобы сказала, что он важнее какой-то там гребаной Масальской. У которой, конечно, завод, и лимузин, и деньги. Но Лесь ведь… черт… Лесь любит Яську! Это важнее, чем лимузин и завод!

Но кричать все же не следовало.

Это ведь он начал ссору. Хотел просто поговорить, объяснить — а вместо этого… Идиот! Мгновенная вспышка ярости огнем прокатилась по венам, челюсти сжались, мышцы напряглись. Коротко размахнувшись, Лесь врезал кулаком в стену — потому что больше бить было некого. И замер, тяжело дыша, сжимая и разжимая ушибленные пальцы.

Черт. Он же совсем как отец.

Оказывается, для этого даже пить не нужно.

Если Яська решит его бросить, то правильно сделает. Лесь же отца бросил. Сбежал в Солтыцк и даже адреса не оставил. Если…

По лестнице застучали шаги, и Лесь вздрогнул. Посмотрел на разбитую руку. Спрятал ее за спину. Убрал в карман. Снова спрятал за спину. Лизнул пылающие болью костяшки, зачем-то обтер их о джинсы, словно хотел стереть красноту, и воровато покосился на стену, проверяя, не осталось ли вмятины. В новенькой, мать твою, штукатурке.

Чуть свежий ремонт не испортил. Ну идиот же! Тупой идиот!

— Я кипяток подогрею, — Збышек, подтолкнув Яську в комнату, у нее за спиной выразительно округлил глаза. И вышел в кухню, оставляя Леся и Яську наедине.

Он явно что-то имел в виду. Это был намек. Определенно намек.

— Я… Э-э-э… — Лесь нервно облизал губы, не зная, что нужно говорить в такой ситуации. Извини, я идиот? Ну, это без слов очевидно. Прости, я больше не буду? Детский сад, а не объяснения.

— Извини, — Яська, потупившись, шагнула вперед и неуверенным, осторожным движением взяла Леся за руку. Ту самую. Ушибленную. Боль ударила электрическим разрядом, Лесь шумно вздохнул, но тут же стиснул зубы. Потому что боль — это просто боль. А Яська — это Яська. Прямо сейчас он готов был сесть жопой на протопленную печь — только бы Яська не отпускала руку.

— Да ладно, чего там, — голос почему-то осип, Лесь попытался его выровнять — но дал петуха, нелепого и позорного. — Я… кхм… я… ну… погорячился. Ты тоже меня извини.

Он сжал ноющую руку, потянул Яську к себе и обнял, прижал крепко-крепко, всем телом ощущая ее близость. Погладил по плечам, по спине, поцеловал в макушку. Яська стояла, упершись лбом Лесю в плечо, и сопела, как обиженный, но уже забывающий обиду ребенок. Лесь снова поцеловал ее в макушку, коснулся пальцами подбородка, заставляя поднять голову — и поцеловал в лоб. В переносицу. В кончик носа.

— Мир? — шепотом спросил он, на мгновение остановившись.

— Мир, — точно так же, шепотом ответила Яська. И сама потянулась навстречу, прижалась губами к губам. Поцелуй был медленным и тягучим, как июньский мед, от него кружилась голова, а мысли рассыпались золотой пылью. Краем уха Лесь слышал, как мимо прошел Збышек, как забулькала в чашки вода.

Мигнул и включился телевизор, залив синим светом комнату, щелкнул, глотая кассету, видик. Скрипнул под тяжестью тела диван.

— Мы кино будем смотреть? — не выдержал наконец Збышек, и Лесь, вздохнув, отстранился.

— План был такой.

Он устроился рядом с Яськой на диване, потянулся к столу и взял чашку. Пить не хотелось, но руки нужно было чем-то занять, мозги тоже, и Лесь сосредоточился на ощущении горячей тяжести в ладонях, на терпком вкусе дешевого чая. Яська пристроилась рядом, прижалась плечом, и от этого плеча расходилось тепло, растекалось мягкими волнами. Лесь тоже сдвинулся, коснулся Яськи бедром. Теперь точек соприкосновения было две, и в голове почему-то возникла картинка из учебника физики, та, что с магнитными полями: невидимые, но все-таки существующие связи, неумолимо притягивающие два объекта друг к другу.