— Это точно. Некоторое сходство есть, — фыркнула Гурская. — А Лесь Рузю крысой обозвал.

— Нет. Крыса мелковата, — качнул белобрысой башкой Богуцкий. — Извини, Нейман, но тут ты не прав. С женщинами разбираться — это тебе не радио чинить. Кстати, о радио. Здорово у тебя вчера получилось! Я прямо офигел.

— Спасибо, — небрежно дернул плечом Лесь, чувствуя, как рот сам собой растягивается в дурацкой улыбке. Осознав это, Лесь тут же насупился — чтобы Богуцкий не думал, что его долбаное мнение имеет значение.

Но улыбаться все равно хотелось. Приятно, когда тебя могут оценить по достоинству! Хотя бы и такой остолоп, как Богуцкий.

— Нет, серьезно. Очень здорово. Раз-два и готово. Класс! — Богуцкий улыбнулся. Обычно, по-человечески улыбнулся — а не как гребаный король мира.

— Спасибо, — тоже отважился улыбнуться Лесь. — Обращайся, если вдруг что. С машиной там… В общем, ты понял.

Кажется, получилось глупо, но Богуцкий дружелюбно кивнул.

— Заметано. Вы, кстати, тоже на игру приходите. Посмотрите, как мы в субботу «Львов» порвем.

— Вообще-то я в субботу работаю, — осторожно начал искать пути для отступления Лесь. Тащиться на какой-то дурацкий матч и пялиться на толпу идиотов, сражающихся за мяч? Нет уж, увольте. Есть и более интересные занятия.

— Да? — огорченно вскинула брови Гурская. — Как жаль… А я хотела бы пойти.

Хотела. Пойти. Но Богуцкий позвал на матч эту безумную сучку Рузю, а значит, Гурская будет вроде как с Лесем. Не в романтическом смысле, конечно. Просто… ну… вместе. В одной компании. Из двух человек.

— Может, и получится перенести, — тут же отыграл назад Лесь. — Если хочешь, найди меня завтра. Я точно скажу.

— Ладно, — улыбнулась ему Гурская. — Я на обеденной перемене к тебе сяду.

— Вот и решили, — миролюбиво кинул Збышек. После этого он, кажется, полностью утратил интерес к разговору, полностью сосредоточившись на уничтожении продуктов. Назвать это едой Лесь не смог бы при всем желании. На подносе у Богуцкого возвышалась гора тушеного мяса, рядом с ней — целый курган риса и полная плошка овощного салата. Завороженный невиданным зрелищем, Лесь наблюдал, как Богуцкий закидывает в себя эту прорву еды — стремительно и целеустремленно, с какой-то механической эффективностью.

— Что? — наконец-то заметил направленный на него взгляд Богуцкий. — Я испачкался, что ли?

— Нет, не испачкался. Не обращай внимания, я просто задумался, — Лесь, опомнившись, упер глаза в собственную тарелку.

— Это ты зря. Осталось десять минут перемены. Жрите быстрее.

— Да. Точно. Десять минут, — вскинулся Лесь.

И начал жрать быстрее.

— Паненка! Пане-е-енка Томке-е-евичу-увна-а-а!

Тоскливый вопль, раздавшийся у калитки, заставил Ясю вздрогнуть.

— Господи! Ну почему не нажать на звонок? Лесь, может, его краской выделить, что ли? Красной там или желтой?

— Что? — Лесь попятился на четвереньках и медленно выполз из-под раковины. — Ох. Спина. Спина моя, спинушка… — Он потер кулаками поясницу. — Фух. Еле разогнулся. Что ты говорила?

Ясе стало неловко. Вопрос-то был глупый, совершенно не срочный. Яся не думала, что помешает Лесю работать. С другой стороны… Может, так даже лучше. Пусть хоть отдохнет немного, тоже польза.

— Я тебе вечером растирку сделаю. И поясницу теплым платком укутаю, — пообещала она.

— Ага. Как деду. Очень мило, — закатил глаза Лесь. — Так что ты…

— Пане-е-енка Томке-е-евичу-у-у-увна-а-а! — снова завели у ворот, и Лесь осекся.

— Боже… Ну нахрена так орать? Звонок же под носом, можно просто пальцем ткнуть, а не горло драть.

— Иду-у-у! — высунулась в окно Яся и быстро сбросила грязную рубашку, оставшись в потрепанной, но относительно чистой футболке.

Клиенты забегали редко — наверняка у прадеда была намного более обширная практика. Но все-таки забегали. И даже платили за помощь — кто деньгами, кто продуктами, а кто и вещами. Правда, все почему-то орали у калитки, как оглашенные, и упорно именовали Ясю Томкевичувной, начисто игнорируя ее настоящую фамилию.

Но это, наверное, тоже можно понять… Люди хотят помнить, что Яся не просто Яся, не какая-то там Гурская из далекого чужого города, а правнучка того самого Томкевича. Следующая в славном роду ведьм и ведьмаков.

— Пани Пузыня? — Яся, торопливо подбежав к калитке, пригладила растрепанные волосы. Судя по тому, что на пальцах остались липкие белые пятна, не вся краска, предназначенная для потолка, попала на потолок. — Добрый день, пани Пузыня. Простите, у нас ремонт…

— Да, я вижу, — улыбнулась худенькая невысокая женщина с пышной копной седых волос. — Хорошо вы за старый дом взялись, даже смотреть приятно. Пан Томкевич был бы доволен… Он давно хотел ремонт сделать, да сил уже не было. Так и не сделал, — вздохнула пани Пузыня. — Ну, ничего. Дед не смог, так внучка сможет. Вот что значит родная кровь!

Яся покорно кивнула, подтверждая: да, кровь. Да, родная.

Как именно связано кровное родство с ремонтом, Яся не поняла, но согласиться было проще, чем вникать в витиеватую аргументацию.

— Так что у вас случилось, пани Пузыня? Опять артрит? Еще мази сделать?

— Нет-нет, спасибо. У меня еще старая есть. Хорошая мазь, сильная. Прямо как у пана Томкевича! Он, наверное, рецепты свои передал? — в прозрачных, как вода, старческих глазах мелькнул огонек острого интереса.

— Да, кое-что осталось, — подтвердила Яся. — Я пользуюсь записями прадеда.

— Вот и правильно! Слышала я, что у вас, у природных ведьм, от рождения чутье особое — ни учеба вам не требуется, ни рецепты… Сердцем вы все чуете, сердцем и лечите… Но по дедовым записям все-таки надежнее.

— Мне тоже так кажется, — совершенно искренне согласилась Яся. — В основе ведьмовского дара лежат интуитивные знания и навыки, но я предпочитаю подкреплять интуицию проверенной информацией.

— Правильно! Совершенно правильно! — горячо одобрила пани Пузыня. — По-дедовски — оно вернее будет. Пан Томкевич многое знал… Сильный был ведьмак. Очень сильный. А внучка в деда пошла, — дипломатично польстила она.

— Спасибо, — смущенно потупилась Яся. — Так что вы хотели? Если мазь еще есть…

— Да, мази полбанки еще, — закивала пани Пузыня. — Но тут вот какая беда… У меня молоко киснуть начало.

— Из-за мази? — растерялась Яся.

— Нет-нет, причем тут мазь! — замахала сухонькими ручками пани Пузыня. — Само по себе. Я утром куплю — а к обеду уже попахивает. Хотя держу в холоде, и сахар кладу, и крест на банке рисую. Я вот думаю… может, Катажина сглазила? Это подруга моя, на том конце улицы живет, — пани Пузыня указала куда-то в сторону опускающегося солнца. — Она как раз на прошлой неделе заходила, так мой молочный суп нахваливала… А я утром смотрю — все три литра в кринке свернулись. И сыворотка странная, мутная какая-то… Ну, я тогда ничего такого даже не подумала. Скисло и скисло, мало ли чего. Всякое бывает. Вылила я испорченное молоко собаке, кринку кипятком окатила. Утром опять к Баське пошла, я всегда у нее покупаю. Еще три литра взяла. На следующий день глядь — а молоко опять скисло! С тех пор — все время так. Я покупаю — а оно киснет. Я покупаю — а оно киснет. Вот! — пани Пузыня вытащила из широкого кармана застиранного фартука плотно закрученную баночку. — Вот оно. Я с собой взяла на всякий случай. Можно по этому сглаз найти?

— Я попробую, — Яся неуверенно взяла баночку. Открыла, осторожно вдохнула запах… Нет. Порчей не пахло. В молоке не было никакой магии — ни стихийной, ни структурированной. Только аромат простокваши с отчетливыми нотками тухлятины и… и… и… Яся, наклонившись пониже, вдохнула еще раз. Закрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям. Позволила дару впитать запах, разложить его на образы и смыслы. В молоке определенно что-то было. Но это не магия. Что-то совершенно обыденное, но такое, чему в молоке не место. Никак не место. Это… это…