— Может быть, — не стал спорить Збышек. А чего спорить? Если ты что-то не можешь… ну, ты просто это не можешь. Трупы альпинистов в заснеженных горах тому подтверждение. Иногда даже максимальные усилия недостаточны. — Я не могу обещать, что останусь с Тадеком навсегда. Жизнь длинная, в ней случаются самые разные штуки. Но Тадек хороший парень. Я не хочу делать ему больно.

Крыгоцкая хмыкнула. Обтянутая бежевым капроном нога покачивалась вперед-назад, вперед-назад.

— Знаете… Мне ведь хочется все это остановить. Запретить вам общаться с Тадеком.

— Почему⁈ Я же сказал…

— Да, вы сказали. И вы, наверное, искренни. Вот только я все равно вам не верю. Общаться с таким ребенком тяжело. Очень тяжело. Пока что вы не устали, но позже… позже устанете обязательно. А я хорошо знаю, чем заканчивается такая усталость. Тем, что люди уходят, — в кривой улыбке Крыгоцкой мелькнула горькая злоба. — В жизни Тадека было слишком много потерь. Я хочу защитить его хотя бы от этой. Поэтому я попробую вас подкупить.

Если бы пани Крыгоцкая запрыгнула на кресло с ногами и закричала петухом, Збышек удивился бы меньше. Подкупить? Его? Пани Крыгоцкая⁈ Женщина, которая питается тушеной капустой, носит заштопанные колготки и угощает гостей цикорием вместо кофе. Собирается подкупить его. Збигнева Богуцкого.

— Простите… что? — осторожно переспросил Збышек.

— Я собираюсь вас подкупить, — уверенно и невозмутимо повторила Крыгоцкая. — Пан Богуцкий, вам ведь нужна работа?

— Ну… да, — признал очевидное Збышек. — Нужна.

Она что, собирается предложить ему почасовый тариф или вроде того?

Какой бред.

У Крыгоцкой и так денег в обрез. Та нищенская оплата, которую она может наскрести, оставит в семейном бюджете дыру размером с Влосское водохранилище. И совершенно ничем не поможет Збышеку.

— Отлично, — кивнула своим мыслям пани Крыгоцкая. — В нашей школе с скоро откроется спортивный лагерь. Ничего особенного — дети приходят утром, до обеда занимаются с тренером: зарядка, игры, конкурсы, всякая такая ерунда. Потом легкий перекус в столовой — и все расходятся по домам.

— Вы предлагаете мне должность помощника тренера? — сообразил наконец Збышек.

— Нет. Я предлагаю вам должность тренера. Оплата невысокая, но стабильная, официальное трудоустройство, все социальные гарантии, включая страховку и больничные. В перспективе можем помочь с поступлением в педагогический. Вы же провалили экзамены, правильно?

— С чего вы взяли? — Збышек так охренел от новостей, что даже забыл о вежливости.

— Вчерашний выпускник из очень небедной семьи… Да-да, я знаю, что вы приехали в город на «Хорьхе». Не обижайтесь, пожалуйста. Вы же общаетесь с моим сыном — конечно, я постаралась собрать информацию, — по лицу у Крыгоцкой мелькнула тень смущения. — Мальчик из состоятельной семьи вместо того, чтобы сдавать экзамены в престижный университет, почему-то приезжает в Солтыцк. Приезжает, как я уже сказала, на «Хорьхе». А потом внезапно пересаживается на «Вислу».

— Вы думаете, что я провалился на первом же тесте? — сообразил наконец-то Збышек.

— А разве нет? — Крыгоцкая, почувствовав подвох, нервно сцепила руки на коленях. — Да. Вы провалились сразу, и провалились так сильно, что на остальные экзамены не пошли.

Ну да. Пролетел со свистом уже на старте, испугался и свалил от родительского гнева в Солтыцк. Но не помогло. Разгневанный папаша нашел беглое дитятко, отругал, а в наказание отобрал машину.

Стройная, в общем, картина. Вполне логичная. Если бы Збышек наблюдал за чем-то подобным со стороны — наверное, подумал бы то же самое.

— Я понимаю, что зарплата тренера вас не впечатлит, — не обращая внимания на его задумчивость, продолжала Крыгоцкая. — Но не в зарплате дело. Школа может дать вам рекомендацию для поступления в педагогический. К тому же у вас будет запись, подтверждающая практический опыт работы. Такие абитуриенты идут вне конкурса, для них выделена отдельная квота. Экзаменов сдавать не нужно, достаточно пройти собеседование с приемной комиссией.

— А если я не пройду собеседование? — внезапно для себя заинтересовался Збышек. — Может, я совсем тупой? Может, я только мяч умею бросать?

— Главное — не бросайте его в голову председателю комиссии. Все остальное вам простят.

— Хорошо. Допустим, — теперь Збышек задумался уже всерьез. Не то чтобы он действительно собирался идти в педагогический — более унылую карьеру трудно себе и представить. Всю жизнь носить один и тот же пиджак, как пан Урина, проверять дурацкие контрольные и терпеть хамство директора? Да лучше жопой на печку сесть, чем такая радость.

С другой стороны — тренеру в летнем лагере будут платить. Пускай немного, но даже немного больше, чем ноль. А рабочий день — только до обеда. Прийти с утра, погонять мелких сопляков по площадке, потом отвести в столовку — и все. Свобода. Можно возвращаться домой, Яське помогать, сама она эту прорву работы не потянет. Хотя нет. Сначала к Тадеку — потом домой.

Это же не свободная конкуренция на рынке труда, а подкуп.

— Но я никогда не работал с детьми, — подумав, честно предупредил Збышек. — В смысле, вообще. У меня даже младшего брата не было. Я не умею с мелкими. Понятия не имею, что с ними делать.

Пани Крыгоцкая окинула его длинным задумчивым взглядом.

— Ну почему же. По-моему, у вас замечательно получается.

— Нейман, ты там? — в просвете между краем ямы и днищем появились старые пыльные ботинки. Над ними болтались слишком короткие обтерханные джинсы, бесстыдно обнажая голые ноги с острыми выпирающими щиколотками. — Нейман! Эй, парень, ты что, слинял уже?

— Нет, не слинял, — уныло отозвался из-под машины Лесь. — Но из ямы не полезу. У меня тут дел по горло, разбирайся с клиентами сам.

Была у Бартека пакостная манера скидывать на слесарей то, что должен был делать мастер — принимать машины, сдавать их, отвечать на бесконечные расспросы заказчиков и выслушивать их претензии. Бартек объяснял это исключительной предусмотрительностью. А вдруг он, мастер, заболеет — или, скажем, в законный отпуск уйдет? Кто тогда будет с людьми работать? Кто в достаточной мере овладел этими тонкими навыками?

Лесь поначалу даже повелся, а потом сообразил: педагогический инстинкт в Бартеке просыпается только к концу дня. И заканчивается всегда тем, что мастер сваливает с работы пораньше — чтобы не мешать самореализации учеников. Не душить чрезмерной опекой их пробуждающийся талант.

Поняв эту нехитрую штуку, Лесь сначала психанул и чуть было не закатил скандал. Но Збышек подкинул другую идею. Скучную, конечно, зато бесконфликтную. Где-то часам к четырем Лесь находил какую-то очень, очень важную работу, от которой никак нельзя было оторваться. В ответ на призывные вопли Бартека он предъявлял раскуроченную тачку, перепачканные в масле руки и длинный список задач, с которыми планировал разобраться именно сегодня.

Обычно этого хватало с головой. Бартек, взгрустнув, шел разбираться с припозднившимся клиентом. Но не сегодня.

Пыльные ботинки остановились и потоптались, утверждаясь на месте. Потом над ними появилась засаленная мотня и грязные, в линялых партаках руки. Бартек, присев на корточки, тяжко вздохнул.

— Ты чего сделал-то?

— Я? А что я сделал? — изумленный внезапным поворотом беседы, Лесь даже перестал железяками греметь, изображая бурную деятельность.

— Ну мне-то можешь сказать, я легавым трепать не буду. Может, даже посоветую чего путного. Чтобы ты по дурости не вляпался.

— Куда вляпался? — окончательно перестал что-либо понимать Лесь. — Вы о чем, пан Езерский?

— Да кончай заливать. Я же о тебе, придурке сопливом, беспокоюсь, — все так же непонятно ответил Бартек. — Эх, вот как чуял я… Найдешь ты на свою жопу проблемы.

— Так. Погодите, — Лесь, бросив на пол гаечный ключ, ухватился за борта ямы, подтянулся и перебросил тело через край. — Я нихрена не понимаю. Что произошло, пан Езерский? Вы меня в чем-то подозреваете?