Горячие, жирные оладьи оседали в животе неподъемным грузом. К концу обеда Лесь почувствовал себя неваляшкой, у которой сместили центр тяжести, превратив ее тем самым в валяшку. Все, что он мог — просто сидеть на стуле и тупо смотреть перед собой. Судя по осоловевшей физиономии Збышека, у него дела обстояли не лучше. Даже Яська, побросав посуду в мойку, просто набрала туда воды и отшвырнула полотенце.

— Не хочу. Вечером помою.

— Вечером могу и я помыть, — в порыве самоубийственной сентиментальности предложил Лесь. — Только отдохну немного.

— Да сиди ты. Помою я, — Збышек, поколебавшись, все-таки утащил из плошки последнюю оладью, щедро макнул ее в мед и утрамбовал в нишу пищеприемника. Называть эту черную дыру ртом у Леся язык не поворачивался. — Токо вефером. Фефяс я обожрался, — с трудом пробубнил сквозь липкое тесто Збышек.

— Да бог с ней, — подвела итог прениям Яська. — Пусть до утра лежит. Ничего страшного не случится.

Лесь удивленно выгнул бровь. Яська, предлагающая оставить грязную посуду до утра — это было внезапно. Как минус двадцать в июле.

Решительно отшвырнув кухонное полотенце, она закинула руки за голову и выгнулась. Платье натянулось, туго обхватывая полукружья грудей, и Лесь сухо сглотнул.

Та кровь, что не прилила к желудку, мгновенно прилила к паху, и тело наполнилось сладкой тягучей истомой.

— Может, в гостиную пойдем? Телек посмотрим? Ну, если вы не собираетесь крышу крыть, огород копать или еще что-то в том же духе, — поднялся Збышек.

Телек посмотрим — это в смысле реально телек посмотрим? Или телек посмотрим — это включим телек и займемся чем-то более интересным?

Хотя… какая разница? На самом деле ничего эдакого Лесю прямо сейчас не хотелось. Слишком не выспался, слишком устал на работе, слишком наелся. Но думать о возможных перспективах было приятно. Как будто катаешь в кармане карамельку, предвкушая ее кислоту и сладость. Но не ешь. Пока не ешь.

Блаженно развалившись на диване, Лесь водрузил себе на живот вазочку с вареньем. Телевизор что-то болтал, на экране суетились малопонятные и совершенно не интересные люди. В ленивой полудреме Лесь подцеплял ягоды, отправляя их в рот. Иногда в собственный, но по большей части — в Яськин. Она брала клубнички губами, слегка прихватывая пальцы, и прикосновения мягкого, теплого, влажного зажигали в крови золотые искры.

Лесь выловил последнюю ягодку, маленькую и жесткую, скукоженную, как мумия. Такую страхолюдинку предлагать было неловко, но Яська поймала его за руку, потянула к себе — и Лесь послушно опустил клубнику в полуоткрытый рот. Горячий язык скользнул, собирая остатки сиропа — от пальцев и выше, туда, где кожа приобретала болезненную чувствительность. Лесь хихикнул и дернулся, но Яська прихватила пальцы зубами, не сильно, но весьма чувствительно. Контраст нежных тягучих прикосновений, щекотки и почти-но-не-боли заставил шумно вздохнуть. Лесь застыл, неудобно изогнув руку, позволяя Яське скользить по ней языком и губами. И вроде бы ничего такого — это же просто рука. Лесь сто, нет, тысячу раз облизывал перепачканные в еде пальцы, в этом не было ничего возбуждающего, совершенно ничего. А Яська сейчас делает то же самое. Облизывает его пальцы. Но… Но… Мысль о том, что этот язык, эти губы могли бы так же скользить по… по… то есть, конечно, не могли бы, Яська приличная девушка, она ни за что не станет, но в фильмах все было именно так, да, вот так вот, вот так вот… Плотно сомкнутое кольцо губ вперед-назад, вперед-назад, и язык, язык выписывает круги и восьмерки, Лесь чувствует его — бархатистый вверху и гладкий, атласный внизу. Как бы это ощущалось там… там… не пальцами, а… Додумать он не мог, мозг просто ломался об эту картинку, взрывался огнем и искрами, как закоротивший аккумулятор.

Лесь лежал, прикрыв глаза — слишком разомлевший, чтобы пошевелиться, и слишком возбужденный, чтобы не шевелиться. Да еще и вазочка эта чертова. Ну почему никто варенье в металлические миски не наливает? Да, не самые эстетичные. Зато на пол можно спихнуть без риска засыпать полкомнаты осколками. Вздохнув, Лесь все-таки подцепил вазочку и перегнулся через диван, с трудом достав до стола. Руку при этом, конечно, пришлось забрать — и Яська тут же потянулась за поцелуем к Збышеку. Открыв при этом тонкую, белую шею, от которой пахло травами, ванилью и немного потом. Лесь лизнул эту шею, потом поцеловал, потом снова лизнул. Яська довольно заурчала, мотнула головой, отбрасывая конский хвост светлых волос — и Лесь последовал этому безмолвному приглашению. Лениво и неспешно он выцеловывал шею, спину и плечи, гладил ладонями грудь через тонкую ткань платья. Молния была совсем рядом, прямо под носом, металлической змейкой тянулась вдоль позвоночника. Но спешить не хотелось. Лесь растягивал эти минуты одуряющей, пьяной неги, погружался в нее с головой, растворяясь в тягучем янтарном безвременье. Целовал, сжимал грудь, пальцами ощущая, как твердеют под тканью бусины сосков, прикусывал кожу на выступающих хрупких позвонках, снова целовал.

Яська подавалась навстречу поцелуям, шумно вздыхала, вздрагивала — и эта дрожь резонировала в теле низким электрическим гулом. Так гудят высоковольтные провода, сотрясаемые коронным разрядом. Лесь придвинулся ближе, прижался к Яське так крепко, как мог — и почувствовал, как она напрягается, сама вжимается в него: плечами, спиной, ягодицами. Как будто хочет слиться в единое целое. Эта мысль подцепила следующую, воображение тут же нарисовало картинку, и от этой картинки кровь полыхнула огнем. Яська медленно, плавно покачивала задницей, то усиливая давление на пах, то ослабляя. Больше всего Лесю хотелось схватить ее за бедра, вдавить возбужденный до каменной твердости член в податливую округлую мягкость. Но прямо сейчас это было неправильно, это было слишком грубо, и он просто позволил Яське тереться о себя — так, как она сама хотела.

Лесь взялся за язычок молнии и потянул. Платье разошлось, словно взрезанное ножом, обнажая белую спину. Лесь провел по ней языком, ощущая шелковую нежность кожи. Яська вздрогнула, хихикнула, но вжалась бедрами еще сильнее — а значит, он все делал правильно. Збышек подхватил эстафету, потянул платье со своей стороны, спуская его на талию. Теперь перед Лесем была узкая полоса лифчика. Препятствие совершенно новое, незнакомое — но вряд ли технически сложное. Отодвинувшись, Лесь пробежался пальцами по соединению, соображая, как именно эта штуковина застегивается.

Кажется, на крючки.

Да. На маленькие такие крючочки, чудовищно неудобные. Лесь поддел ткань, сдвинул вперед, потом вверх, потом опять вперед. И только с третьей попытки разомкнул ублюдочное соединение. Как женщины этим пользуются? Застежка была у Леся прямо под носом — и все равно размыкать крючки пиздец неудобно. А каково их застегивать? Вывернув руки назад?

— Слушай, Ясь… — не выдержал Лесь.

— А? — голос у Яськи был томный и хриплый, тягучий, как мед.

— Почему вы лифчики спереди не застегиваете? Вот эта вот хрень сзади — это кошмар. Удобнее же, если…

— Лесь, блядь!.. — простонал с другой стороны дивана Збышек.

— Что?

— Заткнись!

Баскетбольной длины лапища протянулась и безошибочно тюкнула в затылок. Не больно, но очень обидно.

— Сам заткнись, — буркнул Лесь.

Прекращая спор, Яська сама сдернула с плеч лифчик и отшвырнула куда-то в сторону. Кажется, прямо на телек — судя по тому, как комнату накрыло тенью.

Збышек тут же использовал появившуюся возможность — белобрысая башка исчезла за узким плечом, раздались влажные, чмокающие звуки, и Яська застонала, запрокинула голову так резко, что Лесь едва успел отдернуться, чтобы не получить затылком в нос.

А отдернувшись, плотнее втиснулся членом в мягкие круглые ягодицы.

Господи, ну почему женщины такие мягкие. В порнухе постоянно показывали, как податливая, нежная плоть проминается под мужскими пальцами, Лесь сто раз это видел — но видеть совсем не то же самое, что чувствовать.

А чувствовать это было… было… охуительно.