Духовное начальство упорно сопротивлялось превращению монастырей в доллгаузы, ссылаясь не только на финансовые соображения, но и на то, что лечение психически больных – дело врачей, а не духовенства. В связи со спором, кому надлежит ведать лечением психически больных – духовенству или врачам, – интересно также предложение Сената Синоду от 29 августа 1774 г. и ответ Синода, связанный с конкретным случаем. «…Академии наук студент Яков Несмеянов при выдаче ему жалования объявил, что у него в ушах стоит некий голос, который обращается в слова больше русские, а иногда латинские, очень вслух нараспев разговаривает и тем его беспокоит беспрерывно». «По указу ее величества, – сообщал Сенат, – понеже усмотрено, что Несмеянов находится в меланхолии и в несостоянии ума своего, того ради для исправления и содержания его в монастырь, пока исправится, отослать». Синод на это сообщил, что «Несмеянов отослан был Московской Славяно-греко-латинской академией к ректору Порфирию Крайскому, и велено с ним разговаривать и увещевать и притом усматривать, не имеет ли он в Законе Божием какого сумнения. Ректор доношением представил, что за тем Несмеяновым никакого сомнения в Законе Божием не присмотрено точию повреждение головы, и по ее величеству указу… оный Несмеянов для излечения болезни в Московскую госпиталь при указе послан, а по излечению или же паче чаяния через несколько времени усмотрено будет, что к излечению той болезни надежды не окажется, то его, Несмеянова, оной госпитали доктору с обстоятельным показанием представить Сенату, да благоволит он о том ведать»[65].
Настоятели монастырей не всегда могли содержать душевнобольных в надлежащих условиях. А.М. Шерешевский[66] пишет о том, что, например, в Спасо-Евфимиевском монастыре режим содержания психически больных колодников не соответствовал тем требованиям, которые были изложены в указах. Путешественники, посещавшие обитель в тот период, рассказывали о «сумасбродных», сидящих на цепи длиной около двух аршин и весом до двух пудов. Эта цепь заканчивалась с одной стороны ершовым клином, вбивавшимся в стену, а с другой – околошейным железным охватом с петлями, в которые продевался замок.
Буйных умалишенных изолировали и по приказу архимандрита, ограниченного в средствах усмирения беспокойных больных, на некоторое время лишали пищи.
В 1877 г. Спасо-Евфимиевский монастырь посещал ревизор. Целью его визита было знакомство с содержанием безумных заключенных. Ревизор нашел, что солдаты били «сумасбродных» палками, к тому же их плохо кормили и одевали.
Монастырские тюремные больницы для душевнобольных предназначались преимущественно для государственных преступников, занимавших высокое положение в обществе. Так, в лечебнице Спасо-Евфимиевского монастыря с 1808 по 1822 г. содержался помешавшийся на франкмасонстве Кирилл Разумовский, сын министра народного просвещения. Сюда же «по причине душевной болезни» был переведен из сибирской ссылки декабрист Ф.П. Шаховской.
Режим содержания государственных преступников и душевнобольных в монастырях во многом зависел от архимандрита. Если человечность, забота о своей пастве превалировали над прочими чувствами, в частности «непочтением» к государственным преступникам, настоятель требовал от монастырской братии человеколюбия и терпимости к узникам, если он с ненавистью относился к людям, покушавшимся на устои государства, то закрывал глаза на жестокое обращение с ними, а иногда и открыто поощрял эту жестокость.
К.А. Богданов[67], анализируя взаимоотношения церковнослужителей и врачей, обращает внимание на их неоднозначность и на то, что само слово «врач», изначально церковнославянское, в конце XVIII в. подверглось определенной секуляризации, но еще не было лишено религиозных коннотаций: «врачеванию», так же как и «(ис)целению», вверялось не только тело, но и душа, «болящий» врачевался лекарственными снадобьями, а также словесным увещеванием и молитвой. К.А. Богданов пишет, что исполнение религиозных предписаний находит одобрение и в собственно медицинском отношении: например, в диетологическом «Слове о постах как средстве, предохранительном от болезней» доктора П.Д. Вениаминова, произнесенном в 1769 г. на публичном собрании Московского университета и тогда же изданном отдельной брошюрой. В целом контроль физического здоровья естественным образом сопутствовал практикам религиозного контроля: и врач, и священник, «при всем различии между ними, пеклись о физическом и душевном здоровье, а значит, и о будущем тех, кто им был вверен властью и законом». К.А. Богданов считает, что «дублирование» социальных функций врача и священника поддерживалось в России еще одним важным обстоятельством. Начиная с петровского времени врачами часто становились выходцы из священнического сословия. Первые русские медицинские школы вербовали студентов из учащихся духовных учебных заведений – семинарий и академий, где преподавали необходимый для изучения медицины латинский язык. В середине ХVIII в. основным таким заведением была Киево-Могилянская академия, воспитанники которой отпускались «в медико-хирургическую науку… как по письменным приглашениям Медицинской коллегии», так и «по собственному желанию» (по доношению киевского митрополита в комиссию по Уложению, к 1754 г. таких студентов было более 300). Из духовного звания вышли первые отечественные ученые-медики, добившиеся известности в Европе: академик Н.Я. Озерецковский, профессор С.Г. Зыбелин, врачи-эпидемиологи Н.М. Максимович-Амбодик, Д.С. Самойлович, М.Н. Тереховский, анатомы А.М. Шумлянский и О.Я. Саполович. Именным указом Павла I от 28 августа 1797 г. духовные семинарии должны были ежегодно отпускать до 50 воспитанников в медицинские заведения. Прием в Медико-хирургическую академию дозволялся риторам, философам и богословам духовных училищ по их собственному желанию. Святейший Синод, по представлению Медицинской коллегии, предписывал училищному начальству увольнять таких желающих беспрепятственно, а Медицинское управление облегчало им экзамен в академию, заложив основы рекрутирования медиков из, как казалось властям, наиболее благонадежных в идеологическом отношении социальных слоев населения.
Стоит заметить, что и среди самих священнослужителей было немало интересовавшихся медициной и способствовавших популяризации медицинских знаний. В 1770-е году академик И.И. Лепехин, удостоверившийся на собственном опыте в ничтожном количестве профессиональных врачей на окраинах России, настаивал, что медицинское просвещение священников полезно уже потому, что «долго нам надобно ждать, чтобы в наших селах завелися лекаря, когда и в городах отдаленных мало их сыщешь». Сельский пастырь мог бы составить при этих обстоятельствах посильную замену врачу[68].
Большое значение для решения проблемы «человеческого содержания умалишенных» имели реформы местного управления во время царствования Екатерины II. В 1775 г. Россия была разделена на губернии, в том же году было издано «Уложение о губерниях», где предусматривалось учреждение в каждой из них Приказов общественного призрения, в ведении которых находилось управление народными школами, госпиталями, приютами для больных и умалишенных, больницами, богадельнями и тюрьмами. С этого времени монастырское участие в организации помощи психически больным официально было прекращено.
Для руководства медицинскими заведениями в каждой губернии были организованы гражданские врачебные управы. В 1803 г. в ходе продолжения реформ государственного строительства, проводимых Александром I, в России были впервые образованы министерства. Медицинская коллегия вошла в состав Министерства внутренних дел под названием «Экспедиция государственной медицинской управы», которая в дальнейшем была преобразована в Медицинский департамент этого министерства. Приказы являлись по существу отделами государственной структуры управления в Российской империи, осуществлявшими за счет казны общественное призрение (заботу, опеку, обустройство) неимущих больных, нищих, бездомных, детей-сирот. Особое место отводилось призрению умалишенных.
