— Что ж, моя невеста, — тихо прошептал он в пустоту комнаты. — Играем.

Словно повинуясь некоему внутреннему импульсу, который был сильнее доводов рассудка, он вышел из столовой и направился по коридору к ее покоям. Он не стучал. Он просто вошел, как и подобает хозяину, входящему в свои владения. Аделаида стояла у окна, в котором уже отражались ночные звезды. Она услышала шаги и обернулась. На ее лице не было ни страха, ни удивления — лишь та же самая усталая, ледяная маска.

— Мы не договорили за ужином, — его голос прозвучал в полумраке комнаты. Он приближался к ней неспешно, как хищник. — Вы забыли самую интересную часть нашего диалога. Про... другие источники тепла.

Она не отступила, когда он оказался в паре шагов от нее.

— Я ничего не забыла, милорд. Я просто решила, что эта тема не заслуживает обсуждения.

— А я считаю иначе.

Он сделал последний шаг, сократив дистанцию до нуля. Они стояли так близко, что она чувствовала исходящий от него холод и запах полыни, а он — легкое дрожание ее ресниц, которое она тщетно пыталась скрыть. Его дыхание коснулось ее губ.

— Потому что за этой темой скрывается нечто куда более интересное. Ревность.

Аделаида попыталась отшатнуться, но он схватил ее за запястье — не больно, но неотвратимо, не позволяя бежать.

— Я не ревную, — выдохнула она, глядя куда-то в область его подбородка.

— Лжешь, — его шепот был обжигающим. Он наклонился еще ближе, его губы оказались в сантиметре от ее уха. — Она сказала тебе, что делит со мной постель. И тебя передернуло от отвращения. Или... от чего-то другого?

Она замолчала, чувствуя, как предательский жар разливается по щекам. Он видел ее насквозь.

— И теперь этот яд отравляет тебя изнутри, — продолжал он, его голос стал тихим, почти ласковым, и от этого было еще страшнее. Он отпустил ее запястье и медленно провел пальцем по линии ее скулы, заставляя ее вздрогнуть. — И самый забавный парадокс, моя дорогая, в чем, хочешь знать?

Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. Его серебряные глаза в полумраке горели колким, пронзительным светом.

— Неужели ты успела влюбиться в того, кого видишь перед собой? В человека, который, как ты сама сказала, не стоит ни капли твоего внимания? В того, кто для тебя — всего лишь чудовище, достойное лишь твоего ледяного презрения?

Он не ждал ответа. Его слова повисли в воздухе, жгучие и ядовитые. Казалось, наступила та самая звенящая тишина, о которой он говорил. Но длилась она лишь мгновение. Аделаида резко, со всей силы, оттолкнула его от себя. Ее лицо, секунду назад бледное, залилось краской возмущения.

— Влюбиться? — ее голос прозвучал не громко, но с такой ледяной, режущей яростью, что, казалось, воздух покрылся инеем. — Влюбиться в вас?

Она отступила на шаг, ее грудь высоко вздымалась, а в глазах плясали черти презрения, которых он в ней еще не видел. И тогда она рассмеялась. Это был не веселый, а горький, язвительный, почти истеричный хохот, полный самого настоящего отвращения.

— Боже правый, милорд, какое же у вас... чудовищное самомнение! Вы действительно считаете, что несколько дней в вашем обществе, полные угроз, унижений и откровенной мерзости, способны пробудить в ком-либо что-то, кроме омерзения? — Она вытерла тыльной стороной ладони щеку, там, где он к ней прикоснулся, будто стирая грязь.

— Вы демонстрируете мне свою любовницу, обращаетесь со мной, как с вещью, дышите мне в лицо с видом собственника, и после этого ожидаете, что я буду смотреть на вас с обожанием? Вы либо безнадежный глупец, либо избалованы страхом окружающих.

Она выпрямилась во весь рост, ее фигура в темном платье казалась внезапно огромной и наполненной силой.

— Нет, лорд Итан. То, что вы видите — не ревность. Это брезгливость. И если я и смотрю на вас пристально, то лишь потому, что пытаюсь разглядеть в этом чудовище хоть крупицу человека, чтобы понять, с кем мне придется делить кров. И пока что, уверяю вас, мои поиски тщетны».

Она указала рукой на дверь. Ее голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой ярости.

— А теперь прошу вас, оставьте меня. Ваше общество, как и ваши «источники тепла», вызывает у меня лишь одно желание — вымыться.

— Спокойной ночи, моя разгневанная невеста. Надеюсь, твои сны будут такими же яростными, как и твое пробуждение.

Дверь закрылась. Аделаида осталась стоять, вся дрожа от невысказанного гнева. Она стреляла из всех орудий, а он... он лишь отряхнулся, как от назойливого дождя.

Он шел к своим покоям, все еще улыбаясь.

— Какая находка, - думал он с холодным восторгом коллекционера, нашедшего редкий экземпляр.

Он наслаждался ее яростью, ее силой, ее непримиримостью. Он еще не понимал, что настоящая опасность начинается не тогда, когда тебя ненавидят, а когда твой противник начинает тебя по-настоящему интересовать. Игра все еще казалась ему забавой. Он не чувствовал, как лёд под его ногами уже треснул.

Ирония ситуации была в том, что он, существо, читающее чужие сердца, был слеп к тому, что происходило в его собственном. Он и представить не мог, что уже стоит на краю пропасти, сам того не замечая.

Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Звук этого щелчка отозвался в Аделаиде гулким эхом, словно в пустой пещере. Она стояла неподвижно, всё ещё чувствуя на губах призрачное жжение его дыхания, а в ушах — отзвуки его вопросов, острых и безжалостных, как лезвия.

«Неужели ты успела влюбиться в того, кого видишь перед собой?»

Сердце её бешено колотилось, выстукивая в груди яростное, паническое «нет». Но это «нет» было обращено не к нему, а к самой себе. К той части её, которая сжалась в комок от его близости не только от страха, но и от чего-то иного, тёмного и запретного. От чего-то, что заставило её замереть, а не оттолкнуть его сразу.

Она медленно, как лунатик, подошла к кровати и опустилась на край. Дрожь, которую она так тщательно сдерживала, наконец вырвалась наружу. Она обхватила себя руками, пытаясь унять эту предательскую вибрацию. Он не просто пришёл унизить её. Он пришёл, чтобы сорвать с неё все маски, добраться до самых потаённых, самых уязвимых уголков её души. И он это сделал. Он увидел ту смятенную, запутанную девочку, которая пряталась за гневом и ледяным презрением.

«Он прав. Я... я не знаю, что я чувствую. Ненавижу? Да. Боюсь? Безусловно. Но почему тогда его слова ранят так, как не ранило бы слово просто чудовища? Почему я до сих пор чувствую, где его пальцы касались моей кожи? Будто он оставил на мне невидимые знаки, которые горят.

Она сжала кулаки. Нет. Он играет с ней. Это его метод — запутать, сломать изнутри. Он хочет, чтобы она усомнилась в самой себе. И самое ужасное — у него это получается».

Тем временем, в полумраке коридора, замер Итан. Он не ушёл к себе. Он прислонился к холодной каменной стене, впервые за долгие годы пытаясь обрести опору. Внутри него бушевал хаос, совершенно для него незнакомый.

«Что это было»? — этот вопрос звучал в нём настойчивее, чем все её обвинения.

Он пришёл добить её, добить эту дерзкую девчонку, осмелившуюся применить к нему его же оружие — холодность. Он намеревался доказать ей её же слабость, её ничтожность.

А вместо этого... вместо этого он задал ей эти дурацкие, почти отчаянные вопросы. «Неужели ты успела влюбиться?» Разве он, нуждался в подтверждении чьих-то чувств? Нет. Ему было нужно её смятение. Её боль. Её страх. Но когда он увидел, как дрожат её ресницы, как в её глазах, полных ненависти, мелькнула та самая неподдельная, жгучая боль, которую он искал... он не почувствовал триумфа. Он почувствовал нечто острое и колющее. Почти... вину. И одновременно — пьянящую, опасную близость. В тот момент, когда их взгляды встретились в последний раз, он не видел врага или собственности. Он видел равную. Равную в силе духа, в ярости, в той буре, что бушевала внутри них обоих.