— Теперь, — сказал он, взгляд его снова стал острым и живым, — расскажи, что там у нас с этим замком. Пока я путешествовал... Марсель, наверное, уже разобрал пол зала на подпорки?

 Месяц спустя

До весны в долинах было ещё далеко, но в замке время текло теперь иначе — насыщенным потоком жизни, замешанной на боли, ярости и постепенно пробивающемся сквозь лёд тепле. Итан больше не был прикован к постели. Он был прикован к пространству своих покоев и прилегающих залов, и это сводило его с ума. Его рана затянулась розовым, чувствительным шрамом, рвущимся от любого резкого движения. Магия не вернулась — или вернулась крохами, настолько ничтожными, что он лишь чувствовал холодок в пальцах, но не мог вызвать даже инея на стекле. Это бесило его больше всего. Аделаида, войдя в его кабинет застала картину, ставшую привычной. Он стоял у камина, спиной к двери, его фигура в простом чёрном камзоле была напряжена, как тетива лука. На полу у его ног лежал разбитый хрустальный графин. Липкая лужа виски медленно растекалась по старому дубу.

— Опять не тот сорт? — спросила она, ставя поднос на единственный уцелевший стол. — Или просто руки дрожат?

Он обернулся. Месяц лишил его болезненной бледности, но не вернул прежней мощи. Теперь его красота была иной — острой, нервной, опалённой изнутри. Серебряные глаза сверкали знакомым холодным огнём, но в глубине таилась тень — яростного, унизительного бессилия.

— Они не дрожат, — отрезал он, голос его был низким и ровным, но в нём слышалось глухое раздражение. — Они скучают по весу клинка. По привычному делу. А здесь — он с презрением махнул рукой вокруг, — только пыль, воспоминания и твои осточертевшие бульоны.

— Бульон уже отменён, — парировала она, снимая крышку с супницы. Пахло наваристым мясным супом с кореньями. — Сегодня суп. И хлеб. Настоящий. Марсель сказал, ты можешь.

— Как великодушно, — проворчал он, но подошёл к столу. Его движения были всё ещё слегка скованными, но в них уже не было той хрупкости. Он сел, откинувшись на спинку стула, и изучающе посмотрел на неё. — А ты? Не устала от роли тюремщика при капризном узнике?

— Я не тюремщик, — сказала она, наливая ему суп. — Я — твой новый командир. А правила у меня простые: ешь, не разбрасывай мебель, поправляйся. Нарушаешь — лишаешься десерта.

Уголок его губ дрогнул в той самой язвительной улыбке.

— Десерт? И что же в меню у этого сурового командира? Засахаренные угрозы?

— Медовое яблоко. С корицей. — Она села напротив, взяла свой кусок хлеба. — Специально для дракона, который ворчит, но слушается.

Он хмыкнул, но взял ложку. Ел он теперь сам, медленно, с видимым усилием над собой.

— Марсель докладывал, — начал он после долгой паузы, глядя в тарелку. — Восточное крыло.

Потолок в галерее обвалился. Без магии камни рассыпаются, как песок.

— Я знаю, — тихо сказала Аделаида. — Видела.

— Замок умирает, — произнёс он, и в его голосе не было сожаления. — Скоро от него останется только груда камней и наши с тобой кости, если мы не выберемся.

Она положила ложку.

— И куда мы пойдём, о мудрый дракон?

Он поднял на неё взгляд.

— Я думал, — сказал он медленно. — У меня есть владения. Старый дом, забытый всеми. Никакой магии, никакой ледяной славы. Только тёплый камень, лес и тишина. — Он сделал паузу, наблюдая за её реакцией. — Там почва живая. Там можно посадить яблоню. Не одну.

— Звучит скучно, — сказала она, пряча улыбку за куском хлеба.

— Невыносимо скучно, — согласился он, и его глаза сверкнули. — Поэтому нам придётся самим придумывать себе развлечения.

— Например?

— Например — он отодвинул тарелку и медленно обвёл взглядом кабинет, — я могу начать тебя учить чему-нибудь новому. Без льда. Без зеркал. Настоящему. Как читать карты звёздного неба. Как различать ядовитые грибы от съедобных. Как выживать в мире, где тебе не на кого рассчитывать, кроме себя. И… — он сделал театральную паузу, — …на меня, конечно. Немного.

«На меня».

Простое, такое тяжёлое для него признание. Она смотрела на него — на этого гордого, сломленного, невероятно живого мужчину, который учился строить планы, где он был не центром вселенной, а частью чего-то большего.

— А я, — сказала она, поднимаясь и обходя стол, — могу начать тебя учить кое-чему взамен.

— О? — он приподнял бровь, откинувшись в кресле, его поза выражала готовность к игре.

— И что же может преподать мне юная леди, кроме искусства вышивания крестиком?

Она остановилась рядом с его креслом, положила руки на подлокотники, наклонилась. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Искусству терпения, — прошептала она. — Ты всегда хватал всё силой. Сейчас ты не можешь. И это сводит тебя с ума. А я научу тебя ждать. Наслаждаться ожиданием. Чувствовать, как всё созревает само. Дерево. Сила. Я. — Она увидела, как сузились его зрачки, как напряглись мышцы челюсти. — Это будет твой самый сложный урок, милорд.

Он не отводил взгляда. Его рука поднялась и большим пальцем провела по её нижней губе — грубо, почти небрежно.

— А если я окажусь непослушным учеником? — его голос стал опасным.

— Тогда, — она поймала его палец зубами, слегка прикусив, и почувствовала, как он вздрогнул, — у меня в запасе есть весьма убедительные меры воздействия. Начиная от лишения того самого медового яблока и заканчивая кое-чем поинтереснее.

Он рассмеялся — низко, хрипло.

— Договорились, маленькая мятежница. Начинай свой урок. Покажи мне, как ждать.

Она не поцеловала его. Она лишь провела языком по его пальцу, который всё ещё касался её губы, и увидела, как пламя в его глазах вспыхнуло ярче любого магического огня. Потом выпрямилась.

— Сначала доешь суп. И выбрось из головы мысли о разбитой мебели. Новый дом тебе понадобится целым.

Она вернулась на своё место, и они доели молча, но это молчание было насыщенным обещаниями и невысказанными планами. Замок вокруг них тихо разрушался, унося с собой в небытие ледяные призраки прошлого. А они сидели за столом, двое выживших, и строили новую крепость — не из камня и магии, а из ярости, терпения и этой странной, жгучей, не знающей покоя любви, что оказалась сильнее любого льда. Он поймал её взгляд через стол, и в его глазах она прочла то, что искала: не смирение, не покой. Ту же самую, ненасытную жажду жизни, борьбы, обладания. Только теперь эта жажда была направлена не на коллекцию чужих сердец, а на одно-единственное. На их будущее. И она знала — когда он окончательно сорвётся с цепи своей слабости, это будущее будет яростным, трудным и абсолютно их. Как и должно быть.

После ужина они не разошлись по своим углам. Камин в кабинете догорал, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на книжные полки. Итан, преодолев внутреннее сопротивление, позволил Аделаиде устроить его в глубоком кожаном кресле у огня, накинув на ноги плед.

Он сидел, глядя на пламя, и его лицо в мягком свете казалось менее острым, почти задумчивым.

— Знаешь, что самое странное? — произнёс он вдруг, не глядя на неё. — Я не помню, когда последний раз просто сидел. Без цели. Без плана на следующее утро. Без необходимости кого-то запугивать, чему-то учить или что-то контролировать.

Аделаида, устроившаяся на широком подоконнике неподалёку, смотрела на него, обняв колени.

— Звучит как отчёт о проделанной работе за триста лет. Утомительно.

— Невыносимо. — Он повернул к ней голову. — А что ты делала, когда просто сидела? В своём старом доме. До всего этого.

Вопрос застал её врасплох. Она задумалась.

— Читала. Чаще всего. Иногда смотрела в окно на сад и придумывала истории о людях, которые проходили мимо по дороге. Мечтала… ну, о глупостях. О приключениях.