— Итан… — её голос сорвался на хриплый шёпот.

Он переключился на другую грудь, отдавая ей то же пристальное, почти болезненное внимание. Его свободная рука скользнула по её животу, ладонь была шершавой от старых мозолей, и это ощущение — грубости на её нежной коже — заставляло её трепетать. Пальцы провели линию ниже пупка и замерли. Он поднял на неё взгляд. Его серебряные глаза в свете огня были почти чёрными, расширенными зрачками, и в них пылало что-то дикое, первобытное и в то же время — невероятно сосредоточенное.

— Скажи мне, — прошептал он, его губы были влажными и опухшими от её кожи. — Скажи, что ты хочешь этого. Что ты хочешь меня. Здесь. Сейчас.

— Я хочу, — она выдохнула, не в силах лгать. Её тело кричало об этом громче любых слов. — Я хочу тебя. Только тебя.

Его пальцы крючком зацепились за тонкий кружевной край и резко, одним движением, сорвали последнюю преграду. Холодный воздух снова коснулся её самой сокровенной кожи, но стыда не было. Было только ожидание, натянутое, как тетива лука.

Он откинулся назад, срывая с себя собственный халат. Его тело, выхваченное огнём, было шедевром жестокой красоты — изрезанное шрамами холсты, на которых история его боли была написана белыми чернилами, переплетённые с живыми, играющими под кожей мускулами. И между ног — явное, внушительное доказательство его желания, такое же напряжённое и неумолимое, как и он сам. Он снова наклонился к ней, но уже не целовал.

Его рука скользнула между её бёдер, и большой палец нашёл тот маленький, невероятно чувствительный клитор. Она вздрогнула всем телом, когда он коснулся его. Его движения были не такими, как в первый раз — не исследовательскими, а знающими, уверенными. Он знал, что ей нравится. Он помнил. И он использовал это знание, чтобы довести её до края за считанные секунды. Круговые, то давящие, то лёгкие движения, идеальный ритм, найденный интуитивно. Она закусила губу, чтобы не закричать, её бёдра сами собой начали двигаться в такт его пальцам.

— Не сдерживайся. Я хочу слышать. Хочу знать, что это я делаю с тобой.

И когда он ввёл внутрь неё один, а затем два пальца, изгибая их так, чтобы найти то самое место, она не выдержала. Тихий, сдавленный стон вырвался из её груди, когда внутренние мышцы судорожно сжались вокруг его пальцев. Он наблюдал за её лицом, за тем, как закатываются её глаза, как губы приоткрываются в немом крике.

— Вот так, — прохрипел он. — Вот так, маленькая мятежница. Гори для меня.

Он убрал пальцы, и она почувствовала пустоту, сразу же заполненную им. Он не стал медлить, не стал входить постепенно. Одним длинным, мощным толчком он вошёл в неё до конца, заполнив её полностью. Боль была мгновенной и острой — её тело ещё не успело полностью расслабиться после оргазма. Она вскрикнула, её ногти впились ему в плечи.

Он замер, весь дрожа от усилия сдержаться. На его лбу выступил пот.

— Прости, — выдохнул он, его лицо исказила гримаса боли и наслаждения. — Я не могу… я не могу быть медленным.

— И не надо, — прошептала она сквозь стиснутые зубы, её тело постепенно привыкало к его размерам. — Не сдерживайся.

Это снова было всё, что ему было нужно. Он начал двигаться. Не было плавности, не было романтичного ритма. Это был танец ярости и отчаяния, страсти и страха. Каждый толчок был глубоким, резким, будто он пытался через это физическое соединение вбить в неё своё обещание, свою потребность, свой ужас. Он держал её за бёдра, прижимая к себе, задавая жёсткий, неумолимый темп.

Аделаида отдалась этому потоку. Боль смешалась с наслаждением, породив что-то третье, более острое и пьянящее. Она отвечала ему, поднимая бёдра навстречу, её ноги обвились вокруг его поясницы, пятки впились ему в спину. Она видела его лицо над собой — сжатую челюсть, полуприкрытые глаза, губы, обнажившиеся в беззвучном рычании. Он наклонился, чтобы поймать её губы в ещё одном поцелуе, грубом и влажном, и в этот момент изменил угол, найдя то самое место внутри неё, которое заставило её глаза широко раскрыться. Волна нового, более мощного удовольствия накатила на неё, заставив её сжаться вокруг него с такой силой, что он застонал прямо в её рот.

— Снова, — приказал он, его голос был хриплым, срывающимся. — Кончай для меня. Я хочу это чувствовать.

И её тело послушалось. Оно взорвалось вторым, более сильным и продолжительным оргазмом, вырвав из её горла долгий, прерывистый крик, который он заглушил своим ртом. Конвульсии, сотрясавшие её, наконец сорвали его с цепи. Его движения стали хаотичными, потеряли всякий ритм, превратившись в серию коротких, глубоких, отчаянных толчков. Его лицо упало ей на плечо, зубы впились в кожу у основания шеи — не чтобы причинить боль, а как последний якорь в реальности.

— Аделаида… — его голос был полон такой агонии и блаженства, что у неё сжалось сердце. — Моя… моя…

Его тело напряглось в последнем, мощном толчке, и он излился в неё, горячей пульсацией, заполняя её собой. Долгий, сдавленный стон вырвался из его груди и затих в её волосах. Они замерли. Спутанные, мокрые от пота, тяжело дышащие. Его вес полностью обрушился на неё, но она не чувствовала тяжести. Только теплоту. Только пульсацию, всё ещё соединяющую их. Только стук его сердца у её груди, постепенно замедляющийся. Он долго не двигался. Потом его губы коснулись её кожи там, где остался след от зубов — лёгкое, почти неслышное прикосновение.

— Прости.

— Не надо, — она провела рукой по его мокрым от пота волосам. — Я здесь. Я никуда не денусь.

Он поднял голову и посмотрел на неё. А после просто прижал её к себе, перевернулся на бок, унеся её с собой, и прикрыл краем своего халата, словно защищая от несуществующего холода. Они лежали перед угасающим огнём, их тела были всё ещё соединённые, их дыхание постепенно выравнивалось в едином ритме. За стенами замка бушевала зимняя ночь, а впереди ждал путь во тьму. Но здесь, на этом ковре, в тепле после страсти, они нашли своё временное уединение. Молчаливое. Хрупкое. И от этого — бесценное.

Рассвет в день отъезда не наступил. Вернее, наступил, но его не было видно. Над замком висел плотный, тяжёлый туман. Он не просто ограничивал видимость — он поглощал звуки, искажал пространство, заставляя голоса звучать приглушённо, а шаги — бесцельно. Это был не природный туман. В нём чувствовалась тягучая, древняя магия, предвестник тех бурь, что ждали их в горах. Внутренний двор кипел приглушённой, лихорадочной деятельностью. Слуги, закутанные в шерсть и меха, как тени сновали между конюшнями и повозками. Факелы, зажжённые вопреки утру, боролись с туманом, создавая вокруг себя зыбкие оранжевые сферы. Воздух гудел от ржания нетерпеливых лошадей, скрипа колёс и приглушённых команд Марселя. Старый воин, похожий на каменного идола в своём походном доспехе, отдавал распоряжения.

Аделаида стояла на крыльце, кутаясь в толстый плащ из волчьего меха, поверх которого была накинута серая походная накидка с капюшоном. Под ней — практичные кожаные штаны, сапоги на меху и тёплая стёганая куртка. На поясе висели «Сердце и Разум». Их вес был непривычным, но обнадёживающим. Она наблюдала, как Итан отдаёт последний приказ. Он был воплощением холодной концентрации.

— Последний шанс остаться, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.

— Мой шанс остаться закончился в ту ночь, когда я поняла что чувствую к тебе, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Я иду.

— Тогда запомни: с этого момента ты делаешь то, что я говорю, без вопросов и споров. Не отходи от меня дальше, чем на три шага. И не трогай ничего в горах, что покажется тебе странным. Камень, лёд, растение — ничего. Там всё может быть оружием или ловушкой.

Он повернулся к отряду, поднял руку. Марсель, сидевший в седле у ворот, жёстко кивнул.

— Выдвигаемся! Цепляйся за хвост впереди идущего! Кто отобьётся — останется здесь навсегда!