На обратном пути в карете они молчали. Аделаида держала в руках камень-амулет, чувствуя его вес. За окном проплывали сумерки, окрашивая снег в синие тона.

— Спасибо, — наконец сказала она, нарушая тишину. — За этот... урок.

Он смотрел в свое окно.

— Мир снаружи не лучше мира внутри, Аделаида. Он просто другой. В нем тоже есть жестокость, грязь и обман. Но в нем есть и жизнь. Простая, шумная, настоящая. — Он повернулся к ней, и в полумраке кареты его лицо было серьезным. — Не забывай об этом. Как бы ни было тяжело за стенами.

Она кивнула, сжимая амулет. Это был самый странный подарок, который она когда-либо получала. Он не дарил ей драгоценностей. Он подарил ей кусочек внешнего мира. Напоминание. И, возможно, надежду. Вернувшись в замок, Аделаида ожидала, что Итан сразу удалится в свои покои, как это обычно бывало. Но вместо этого он остановился в главном холле и повернулся к ней с задумчивым видом.

— Твой урок на сегодня еще не окончен, — сказал он, и в его глазах снова мелькнула та неуловимая искорка, что была утром. — Следуй за мной.

Он повел ее не в библиотеку и не в оружейную, а по длинному, редко используемому коридору в восточном крыле. Воздух здесь был теплее и влажнее. Он остановился перед высокой дубовой дверью с затейливой резьбой в виде виноградных лоз и, откинув тяжелый засов, распахнул ее. Аделаида застыла на пороге, пораженная. За дверью находилась оранжерея. Огромное помещение под стеклянным куполом, где в воздухе витал густой, сладкий аромат цветущих растений. Здесь росли не мрачные кровавоцветы, а нежные орхидеи, пышные розы, экзотические кустарники с яркими плодами. В центре бил маленький фонтан, а в ветвях деревьев щебетали привезенные с юга птицы.

— Это... невероятно, — прошептала она, делая шаг внутрь. Теплый, влажный воздух обволок ее приятной дремотой после уличного холода.

— Моя мать, — тихо произнес Итан, оставаясь у двери, — обожала цветы. Говорила, что они напоминают ей о доме. Эта оранжерея — ее наследие. Одно из немногих, что я... сохранил.

Он подошел к одному из кустов, усыпанных мелкими белыми цветами, и осторожно провел пальцем по лепестку.

— Она называла их «слезами ангела». Говорила, что они цветут даже в самый лютый мороз, если дать им достаточно тепла.

Аделаида наблюдала за ним, за его неожиданной нежностью с хрупкими растениями. Это был совсем другой человек.

— Почему ты показываешь мне это? — спросила она, подходя ближе. — После города... я думала, урок окончен.

Он не сразу ответил, срывая несколько цветков «слез ангела» и умело сплетая их в маленький веночек.

— Потому что ты сегодня сделала для меня нечто важное, — сказал он, наконец глядя на нее. Его серебряные глаза в мягком свете оранжереи казались почти теплыми. — Ты показала мне свой мир. Свое удивление. Свой... восторг. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я давно забыл, как это — видеть все впервые. Сегодня... ты напомнила мне.

Он протянул ей готовый цветочный веночек.

— А это... чтобы ты помнила, что даже здесь, в самом сердце льда, может цвести что-то прекрасное.

Аделаида с замиранием сердца приняла хрупкий подарок. Цветы были прохладными и нежными в ее пальцах, а их аромат пьянил сильнее любого вина.

— Спасибо, — прошептала она, и голос ее дрогнул от переполнявших ее чувств. — Это... самый красивый подарок, который мне кто-либо дарил.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Не обольщайся. Завтра я снова буду тем же тираном, что и всегда, — произнес он, но в его голосе не было прежней едкой колкости.

— Может быть, — сказала она, смелее глядя ему в глаза. — А может, и нет. Может, тиран тоже имеет право иногда делать милые подарки.

Он покачал головой, но не стал спорить. Вместо этого он провел ее к скамье у фонтана, и они сидели там в тишине, слушая, как журчит вода и щебечут птицы. Он рассказывал ей о растениях, о том, как ухаживать за ними, какие нужны заклинания, чтобы тропические цветы выживали в северной тьме. Он был снова учителем, но на этот раз его урок был о жизни, а не о выживании.

Когда они наконец вышли из оранжереи, в коридорах уже горели вечерние факелы. У дверей ее покоев он остановился.

— Сегодняшний урок окончен.

— Я усвоила его, учитель, — ответила она, но не удержалась и улыбнулась.

Он кивнул и уже собрался уходить, но обернулся.

— Аделаида.

— Да?

— Тот амулет... — он указал на камень у нее на шее. — Он не просто так понравился тебе. Это обсидиан. Вулканическое стекло. Оно... впитывает негативную энергию. Защищает владельца. — Он отвернулся. — Спи спокойно.

Он ушел, оставив ее с двумя подарками в руках — простым камнем-защитником и хрупким венком из цветов, напоминанием о том, что у чудовища может быть свое, глубоко спрятанное сердце. Войдя в свои покои, Аделаида бережно положила веночек в хрустальную вазу с водой, а затем подошла к зеркалу. На ее отражении висели два контрастных подарка — грубый, землистый камень и нежные, почти невесомые цветы. Два разных мира. Две разные стороны одного человека.

 Прошло три дня. Три дня выматывающего ожидания, которые растянулись в вечность. Итан исчез. Не было уроков, не было совместных трапез, не было даже случайных встреч в коридорах, от которых у нее замирало сердце и предательски теплела кровь. Была только пустота. И Марсель. Она ловила его в коридорах, подкарауливала, вставая на пути его бесшумного хождения по замку.

— Где лорд?

— Лорд занят, миледи.

— Когда он примет меня?

— Лорд готовится.

Его лицо было каменной маской, еще более непроницаемой, чем обычно. Готовится. Это слово стало навязчивым ритмом, под который ночами билось ее сердце, превращаясь в комок нервов у нее в горле. Готовится к чему? — этот вопрос сверлил ее изнутри. К походу на мать? К финальной битве с призраком, что держал его в своих тисках? К окончательному разрыву с ней? Или просто к тому, чтобы снова надеть свою главную, самую прочную маску — Коллекционера, и захлопнуть дверь в ту хрупкую, прозрачную оранжерею доверия, что он на мгновение приоткрыл?

Аделаида бродила по своим покоям, как загнанная зверюшка. Ее пальцы, будто помимо ее воли, сами находили обсидиановый амулет на ее шее. Камень был холодным, гладким, как лед. Но если прижаться к нему щекой и замереть, глубоко внутри, казалось, можно было уловить слабую пульсацию. Его подарки стали изощренными орудиями пытки. Увядающие «слёзы ангела» на ее столе, их белые лепестки напоминали о том дне. О том, как его голос, обычно стальной, дрогнул, зазвучал надтреснуто, когда он говорил о матери. А этот проклятый амулет он был вечным напоминанием о его страхе. О его желании защитить ее, даже когда он сам был ее главной угрозой. Защитить от самого себя.

Он боится, — пронеслось в ее голове в сотый раз, и эта мысль была одновременно пугающей и пьяняще-сладкой. Не меня. Не моей силы. А той власти, что я над ним имею. Власти видеть его настоящим. Разглядеть ту щель в его доспехах. И он пытается сбежать. Заморозить это. Убить, пока оно не убило его.

Она ненавидела эту свою власть. Ненавидела то, как ее тело, ее предательское, слабое тело, откликалось на его приближение против ее воли. Как по ее коже бежали мурашки от одного звука его шагов. Как ее собственная ярость, праведная и очищающая, внезапно смешивалась с чем-то густым, темным, жаждущим.

Это болезнь, — убеждала она себя, сжимая амулет в кулаке так, что острые края камня впивались в ладонь, причиняя короткую, ясную боль. Отрава, которую он в меня влил, капля за каплей. Сладкий яд. И я должна найти противоядие. Должна.

Но противоядие было там, за этой дверью. В его покоях. В его истине.

На четвертый день ее терпение, вытянутое как струна до звенящего предела, лопнуло. Не с громким треском, а с тихим, отчаянным щелчком где-то глубоко внутри, после которого наступила странная, хрустальная ясность. Она больше не могла быть пассивной зрительницей в этом извращенном спектакле его внутренней войны. Она была его женой. По договору, по принуждению, но была. Она вложила в эти отношения слишком много — свою ярость, свою боль, свои унижения, свои крошечные, опаленные надежды. Пришло время потребовать ответы. Взять их. Решение придало ей сил. Она выпрямила плечи и вышла из своих покоев. Коридор, ведущий в его крыло замка, был пуст и казался темнее обычного. Факелы горели приглушенно. Длинные, уродливые тени на стенах колыхались и извивались, будто наблюдая за ней, шепчась у нее за спиной.