— Здесь? — его шепот был обжигающе близок, его дыхание коснулось ее кожи у самого уха, заставив ее похолодеть.

Она лишь кивнула, горло внезапно сжалось.

Он взял у нее из рук сосуд. Послышался тихий щелчок. Пахнуло мятой, полынью и чем-то металлическим.

И тогда она почувствовала его прикосновение. Настоящее. Кожа к коже. Он нанес мазь на пальцы, и его холодные, уверенные пальцы коснулись ее обнаженной спины чуть ниже выреза платья.

Аделаида ахнула, и этот звук громко прозвучал в звенящей тишине зала. Его прикосновение было не просто медицинским. Оно было… исследующим. Медленным. Почти ласковым. Он сильными, круговыми движениями втирал мазь в ее напряженные мышцы, и под его пальцами боль отступала, сменяясь другим, куда более опасным ощущением — нарастающим, томным теплом, которое расходилось по всему телу, противореча исходящему от него холоду.

Он не говорил ни слова. Она слышала лишь его ровное дыхание у себя за спиной и собственное бешено колотящееся сердце. Она чувствовала каждую линию его ладони, каждое движение его суставов. Он знал, что делает с ее телом, и не только с ее мышцами. Волны удовольствия от его прикосновения смешивались с остатками боли, создавая опьяняющую, запретную смесь. Когда его пальцы спустились ниже, к пояснице, ее дыхание перехватило. Это было уже слишком интимно, слишком откровенно. Она почувствовала, как ее тело бессознательно выгнулось навстречу его руке, ища большего контакта. Он почувствовал это. Его движения замедлились, стали еще более целенаправленными. Один из его пальцев провел вдоль ее позвоночника, от шеи до самого низа, легкий, как перо, но оставляющий за собой обжигающий след.

— Готов поспорить, здесь тоже болит, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала знакомая ей язвительная нотка, но на сей раз она была чем-то новым — темным, пьянящим удовлетворением.

Она не могла ответить. Она могла только чувствовать. Он залечивал ее раны и одновременно создавал новые — куда более глубокие, эмоциональные. Когда он наконец убрал руку, кожа на ее спине горела, будто обожженная льдом. Ее платье внезапно показалось ей невыносимо тесным. Он молча протянул ей сосуд, его пальцы были все еще влажными от мази. Их взгляды встретились. Его серебряные глаза были темными, почти черными от расширенных зрачков. В них не было ни насмешки, ни холодности. Лишь тяжелое, неотрывное внимание и бездонная, первобытная жажда, которую он даже не пытался скрыть.

— Остальное… сама, — произнес он, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения.

Он резко развернулся и быстрыми шагами направился к выходу. На пороге он остановился, сжав кулаки. Его спина была напряжена, как у тигра, готовящегося к прыжку.

— Завтра, — бросил он через плечо, и это слово прозвучало не как приказ, а как обещание. Как угроза. — В шестом часу. Не опаздывай.

И он исчез, оставив ее одну в огромной, пустой зале. Аделаида стояла, все еще чувствуя на коже жгучий холод его пальцев и то, горячее, животное возбуждение, что он в ней пробудил. Она поднесла сосуд к лицу и глубоко вдохнула его горьковатый, пьянящий аромат — аромат его силы, его боли. И самый большой страх заключался теперь не в том, что он может ее уничтожить, а в том, что ей самой уже не хотелось сопротивляться.

 Ночь, последовавшая за уроком, была беспокойной. Аделаида ворочалась, и её сны были наполнены призрачными образами: холодные пальцы на её коже, серебряные глаза, горящие во тьме, и чувство падающего в бездну тела, от которого захватывало дух. Она просыпалась с учащённым сердцебиением, с кожей, всё ещё помнящей его прикосновение, и со стыдным, тёплым трепетом в низу живота. На следующее утро она снова пришла в Оружейную ровно в шесть. Итан ждал её. На этот раз в его взгляде не было отстранённости учителя. Был холодный, сфокусированный расчёт, будто он изучал не ученика, а противника. Или добычу.

— Сегодня мы будем работать с тенью, — объявил он без предисловий. — Ты научилась принимать удар. Теперь научись его избегать.

Он не дал ей в руки меч. Вместо этого он приказал ей просто стоять в центре зала, пока он двигался вокруг неё бесшумными шагами хищника.

— Магия не всегда — это вспышка света или ледяная стена, — его голос доносился то справа, то слева, заставляя её вздрагивать. — Иногда это — отсутствие. Тишина. Искажение пространства. Смотри.

Он замер перед ней, и Аделаида увидела, как воздух вокруг его фигуры задрожал. Его очертания поплыли, стали прозрачными, и через мгновение он будто растворился, оставив после себя лишь лёгкую рябь в воздухе и леденящий холод. Она замерла, напрягая зрение и слух. В зале стояла гробовая тишина. Она чувствовала его присутствие, эту давящую ауру, но не могла определить, где он.

И вдруг — его шёпот прямо в ухо, губы, едва касающиеся мочки:

— Слишком медленно.

Она взвизгнула и отпрянула, но он уже был сзади, его руки обхватили её талию, прижимая её спину к его холодной, твёрдой груди. Это не было объятием. Это был захват. Столь же стремительный, сколь и интимный.

— Ты мертва, — прошептал он, и его голос вибрировал у неё в костях. Его пальцы впились в её бёдра сквозь ткань платья. — Если бы я был врагом.

Его дыхание обжигало шею. Она чувствовала каждую мышцу его тела, прижатого к её спине, ощущала скрытую, звериную силу, сдерживаемую лишь волей. И снова это проклятое, предательское тепло разлилось по её жилам, смешиваясь со страхом.

— Отпусти, — попыталась она вырваться, но её голос прозвучал слабо и неубедительно.

— Заставь меня, — бросил он вызов, и его губы скользнули по её плечу, оставляя за собой ледяной след. Это не был поцелуй. Это была отметина. Вызов.

Ярость, острая и очищающая, вспыхнула в ней. Она резко откинула голову, пытаясь ударить его затылком, но он легко уклонился. Тогда она, помня его же уроки, перенесла вес и с силой наступила ему на ногу, одновременно ударив локтем в то место, где, как она надеялась, находилась его диафрагма. Раздался короткий, довольный выдох. Его хватка ослабла на долю секунды — ровно настолько, чтобы она смогла вывернуться и отпрыгнуть от него. Она стояла, тяжело дыша, её грудь вздымалась, а в глазах горел огонь. Он не стал преследовать. Он просто стоял, снова обретя чёткие очертания, и смотрел на неё с тем же странным, уважительным выражением, что и вчера.

— Лучше, — произнёс он. — Гнев — хорошее топливо. Но его хватает ненадолго. Теперь — снова.

Они продолжались ещё час. Он нападал из пустоты, появляясь то с одной, то с другой стороны, его прикосновения были то грубыми захватами, то обжигающе-нежными скольжениями по руке, шее, талии. Каждое касание было одновременно уроком и пыткой, проверкой её реакций и его собственного самообладания. Он доводил её до изнеможения, до того состояния, когда тело кричало от усталости, а разум затуманен адреналином и чем-то ещё, тёмным и сладким.

Когда он наконец отпустил её, она еле стояла на ногах, дрожа всем телом. Пот струился по её вискам, платье прилипло к спине.

— Достаточно, — сказал он, его голос был хриплым, а на лбу выступили капельки пота — единственный признак того, что эта игра далась ему нелегко. — Ты учишься.

Он повернулся и ушёл, оставив её одну в звенящей тишине Оружейной.

Аделаида стояла, пытаясь отдышаться, и ловила себя на том, что её взгляд самопроизвольно ищет на полу тень, которую он отбросил.

«Чёрт возьми, что со мной?» — пронеслось в её голове с яростной досадой. «Он доводит меня до изнеможения, обращается со мной как с подопытным животным, а я жду этих прикосновений?»

Она с силой провела рукой по лицу, как будто могла стереть память о его пальцах на своей талии, о его дыхании на своей шее. Это была не просто злость на него. Это была ярость на саму себя. За эту слабость. За этот странный, непрошенный трепет, который пробуждал в ней его леденящий холод. Он был ядом, а её тело, её предательские нервы, вели себя так, будто это нектар.