Ошибка. Грубая, детская ошибка.

Его старый, отточенный веками инстинкт зашевелился в подсознании. Если не можешь вызвать любовь — вызови страх. Если не можешь быть желанным — будь сильным. А если не сильным... то будь хотя бы опасным. Создай боль. Любая эмоция — это крючок. Любая связь, даже ядовитая, лучше, чем эта ледяная пустота. И тут его взгляд упал на брошенный на стуле шарф Веллоры. Идея возникла мгновенно, как вспышка молнии. Гениальная. Идиотская. Отчаянная.

Он резко дернул за шнур звонка. Вошел Марсель.

— Привести ко мне Веллору. Сейчас же.

Когда она вошла, томная и уверенная, он не стал тратить время на прелюдии.

— Ты хотела доказательств, что я не сломлен? — его голос был ровным и холодным, как в старые времена. — Сейчас получишь его. Сыграешь свою роль — и навсегда исчезнешь из моего поля зрения. Откажешься — исчезнешь из этого мира. Понятно?

Веллора, увидев в его глазах знакомую сталь, лишь кивнула, прикусив губу. Она была пешкой, и знала это.

План был прост до безобразия. Привести Аделаиду к его двери в момент, когда Веллора будет выходить из его покоев с видом победительницы. Шок. Удар. Боль. Он хотел видеть в её глазах не эту святую, всепрощающую жалость, а огонь. Ненависть, ревность, ярость — что угодно, лишь бы это было хоть что-то настоящее. Лишь бы это доказало, что она ещё что-то чувствует. Что связь между ними, та самая, что он купил ценой своей души, ещё жива.

Он стоял за дверью, слушая, как Аделаида говорит о «бремени» и «помощи». Каждое её слово обжигало его, как раскалённое железо. Она говорила с тем жалким подобием человека, которым он был в её покоях. А ему нужно было, чтобы она увидела его. Настоящего. И когда дверь распахнулась, и он увидел её лицо — сначала полное надежды, а затем искажённое шоком и болью, — он почувствовал... триумф. Горячий, ядовитый, отвратительный триумф. Сработало. Он вжился в роль с жестокостью загнанного зверя, оттачивая каждую фразу, как клинок. Он видел, как гаснет в её глазах тот крошечный огонёк доверия, что он сам едва не задул своей искренностью. И это было именно то, чего он хотел. Не так ли? ...

Когда она ушла, оставив его в гробовой тишине, триумф испарился, как дым. Его отбросило к стене, и он медленно сполз по ней на пол. В горле стоял ком. В ушах звенели её последние слова: «Меня тошнит от этого дешёвого спектакля». Она видела. Видела не его силу, не его опасность. Она видела его отчаяние. Он хотел разжечь в ней огонь, а вместо этого вылил на тлеющие угли ледяную воду.

Марсель, появившийся как из ниоткуда, смотрел на него с каменным лицом.

— Позвать лекаря, милорд? Вы выглядите... нездорово.

Итан издал звук, среднее между смехом и рыданием.

— Нет, Марсель. Никаких лекарей. — Он поднял голову, и в его глазах плескалась бездонная, горькая пустота. — Констатирую факт. Эксперимент провалился. Катастрофически.

Он хотел вернуть её память, вернуть ту связь. А вместо этого выкопал между ними пропасть ещё глубже. И теперь он сидел на дне один, сжимая в кулаке идиотский план, который казался таким гениальным всего полчаса назад. Он не вернул себе контроль. Он окончательно его потерял. И самое ужасное было в том, что он понимал — он получил ровно то, что заслужил.

 Аделаида

Воздух в покоях Аделаиды наутро после сцены с Веллорой и Итаном был густым и спёртым, будто впитал в себя всю горечь и унижение прошедшей ночи. Она не спала. Сидела у окна, завернувшись в плед, и смотрела, как рассвет окрашивает башни замка в кроваво-багровые тона. Внутри всё было выжжено дотла. Слез не осталось. Осталась только ясная, холодная решимость.

Мысли Аделаиды:

Он думает, что может играть мной, как пешкой. Выставлять на посмешище, проверяя на прочность. Он хочет доказать, что я — всего лишь вещь, чьи чувства можно включать и выключать по его щелчку. Что ж, посмотрим, понравится ли ему вкус его же собственного яда.

Её размышления прервал тихий, но властный стук в дверь. Не просящий — утверждающий. Её сердце ёкнуло, но она лишь глубже закуталась в плед.

—Войдите.

Дверь отворилась. На пороге стоял не слуга. Стоял Итан.

Он был безупречен. Тёмный, строгий камзол подчёркивал бледность его кожи и серебро глаз. От него веяло холодом утреннего воздуха и… невыносимой, подавляющей уверенностью. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, заполнив собой всё пространство комнаты. Его взгляд медленно скользнул по ней, по её бледному лицу, тёмным кругам под глазами — и в его глазах вспыхнула та самая, язвительная, колкая искорка, которая одновременно раздражала и завораживала.

— Выглядишь утомлённой, моя дорогая, — его голос был низким, бархатным, без единой нотки раскаяния или смущения. — Неужели бессонная ночь? Как жаль. А я, признаться, прекрасно выспался.

Он подошёл к камину и прислонился к мраморной полке, приняв непринуждённую, почти небрежную позу. Поза хозяина, оценивающего свою собственность.

— Зачем вы здесь, милорд? — её собственный голос прозвучал хрипло от бессонницы, но она заставила его быть ровным.

— Проведать свою невесту. Убедиться, что вчерашнее… представление не нанесло непоправимого ущерба твоему хрупкому самочувствию. — Он томно провёл пальцем по пыльной полке, изучая её. — Вижу, всё в порядке. Ты крепче, чем кажешься. Что не может не радовать.

Аделаида встала. Плед соскользнул с её плеч. Она была бледна, хрупка, но в её позе была сталь.

— Ваши игры мне осточертели, Итан. — Она назвала его по имени без титула, и он медленно поднял на неё взгляд, словно заинтересовавшись. — Вы хотите реакции? Жаждете увидеть, как я рыдаю, умоляю или рву на себе волосы от ревности? Вы не дождётесь.

Она сделала шаг вперёд.

— С сегодняшнего дня вы для меня — пустое место. Фон. Дорогая, но абсолютно бесполезная мебель в этом замке. Вы можете приводить сюда десяток таких же женщин, желающих вас. Я буду смотреть на вас, как смотрю на эту стену. Без интереса. Без эмоций. Без единой мысли.

Он замер. Его насмешливая улыбка не исчезла, но в его серебряных глазах что-то дрогнуло. Не гнев. Не обида. Любопытство.

— О, — он протянул этот звук, полный ядовитого удовольствия. — Он оттолкнулся от камина и медленно, как хищник, начал приближаться к ней. — Милая моя, ты не понимаешь. Холод — это моя родная стихия. Ты бросаешь вызов океану, стоя по колено в воде.

Он остановился так близко, что она почувствовала исходящий от него морозный запах полыни и старых книг.

— Ты думаешь, что безразличие ранит меня? — он прошептал, и его дыхание коснулось её губ. — Ты ошибаешься. Это делает тебя лишь интереснее. Обычных женщин, которые плачут и стенают, я видел тысячи. Но женщину, способную на такую… изощрённую жестокость? Такую находку я не упущу.

Его рука поднялась, и он провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Прикосновение было обжигающе-холодным. Она не дрогнула, не отпрянула. Она смотрела ему в глаза с ледяным, абсолютным презрением.

— Делай что хочешь, — сказала она, не отводя взгляда. — Твои прикосновения, твои слова, твои игры… они больше не долетают до меня. Ты — ничто.

На его губах заиграла самая опасная и манящая улыбка за всё время их знакомства. В его глазах вспыхнул не гнев, а азарт. Азарт охотника, который наконец-то встретил достойную добычу.

— Прекрасно, — прошептал он. — Идеально. Тогда наш брак обещает быть куда увлекательнее, чем я предполагал. — Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по ней с головы до ног, оценивающе, почти собственнически. — Готовься, Аделаида. Наша свадьба через четыре дня. И поверь мне, это будет не конец. Это только начало самой увлекательной игры в нашей жизни. Ты хочешь войны? Что ж, я с радостью принимаю твой вызов.

Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь колючий холод и чувство опасного, щемящего предвкушения.

Аделаида осталась стоять посреди комнаты, дрожа от ярости и… чего-то ещё. От осознания, что она только что бросила вызов самому дьяволу, и ему это понравилось.