— О приключениях, — повторил он, и в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Ну что ж, одно твоё желание сбылось с лихвой. Надеюсь, остальные были попроще.

— Одно из них, — сказала она, глядя на него пристально, — было о том, чтобы меня увидели. Не как дочь графа де Валлора. Не как пешку в игре. А просто меня. И чтобы кто-то ответил мне тем же.

Он долго смотрел на неё в тишине, прерываемой только треском поленьев.

— Коллекционер сердец, — медленно произнёс он, — всегда видел только их ценность. Редкость. Историю, которую можно добавить в коллекцию. Он не задумывался, что у сердца может быть своё собственное желание — быть увиденным. Не коллекционером. А другим сердцем.

Он откинул голову на спинку кресла, закрыв глаза.

— Глупая, сентиментальная метафора. Марсель, наверное, содрогнулся бы, услышав такое.

— Марсель, — сказала Аделаида, спрыгивая с подоконника, — на кухне доедает твоё медовое яблоко. Полагаю, в качестве компенсации за моральный ущерб.

Итан открыл один глаз.

— Предатель.

— Прагматик, — поправила она, подходя к креслу. Она села на широкий подлокотник, её бедро почти касалось его плеча. — Он говорит, что замок продержится ещё месяц, от силы два. Нам нужно решить, что брать с собой.

— Бери то, что хочешь, — махнул он рукой, снова закрывая глаза. Но его рука, лежавшая на подлокотнике, оказалась рядом с её ногой. — Я не собираюсь тащить за собой призраков в виде портретов или мебели.

— Ничего? — она удивилась. — Ни одной книги? Ни одного сувенира?

Он помолчал.

— Одна вещь, — тихо сказал он. — Тот самый локон и миниатюра. Если они ещё целы. Всё остальное пусть остаётся здесь. Пусть засыпет снегом.

Его пальцы нашли её руку, лежавшую рядом. Не сжали, а просто коснулись, как бы проверяя реальность её присутствия.

— Ты — единственный артефакт из моей старой жизни, который я намерен забрать с собой, Аделаида. И то, потому что ты давно перестала быть артефактом.

Она переплела свои пальцы с его. Его рука была тёплой.

— Это самый романтичный комплимент, который я когда-либо слышала, — сказала она, притворно задумчиво. — «Ты не артефакт». Просто прелесть.

Он снова засмеялся.

— Я ещё учусь. Дай время. К тому моменту, как наши яблони заплодоносят, я, возможно, научусь говорить цветы.

— Не надо цветы, — она наклонилась и поцеловала его в висок. — Просто продолжай быть собой. Только не разбивай графины. Новый дом, помнишь?

— Обещаю, — прошептал он, поворачивая голову, чтобы поймать её губы своими в лёгком, нежном поцелуе. — Буду бить только чашки. Самые дешёвые.

Они сидели так ещё долго, в тишине умирающего замка, слушая, как ветер завывает в пустых коридорах.

 Спустя полгода

Тот самый домик оказался не домиком, а солидным каменным поместьем в два этажа, с огромной кухней, кладовыми, которые пахли столетними травами и сушёными яблоками, и террасой, с которой открывался вид не на ледяные бездны, а на бескрайнее море рыжего осеннего леса. Он стоял прочно, укоренённый в склоне холма, и каждое утро солнечный свет ударял в его медовые стены, заставляя их светиться изнутри, словно добрый, тёплый каравай.

Утро начиналось не со звонов ледяных колоколов, а с аромата. Сначала это был запах дыма из трубы — древесного, смешанного с запахом выпекаемого Марселем хлеба. Затем присоединялись запахи земли, влажной листвы и далёкого дыма костра — где-то в лесу, наверное, охотились соседи, о существовании которых Итан узнал лишь месяц назад и с которыми уже успел обменяться парой язвительных, но по сути мирных визитов. Он принёс им бутылку крепкого сидра со словами «чтобы легче было терпеть наше соседство», а они в ответ навалили целую корзину лука и тыкв.

В это самое утро Итан стоял на только что расчищенной площадке перед домом. Участок земли, который они с Аделаидой после долгих споров наконец-то выбрали под будущий сад, был уже не диким полем. Марсель своей неизменной, методичной яростью выкорчевал пни, Аделаида перекопала землю, а Итан научился отличать лопату от грабель и даже после нескольких язвительных комментариев со стороны обоих освоил некое подобие правильного захвата. Сейчас в его руках трепетала на ветру молодая яблоня — тонкий, гибкий прутик с несколькими почками и корнями, укутанными в холщовую тряпицу. Он держал её с осторожностью, которой прежде удостаивались разве что особо хрупкие магические артефакты.

— Левее, — произнёс он, целясь взглядом в аккуратную яму, которую Аделаида выкопала в центре площадки. — Нет, твоё лево, солнышко моё, а не общепринятое. Ещё чуток.

Аделаида, стоявшая в этой яме по колено, с лопатой, напоминавшей в её руках скорее грозное оружие, чем садовый инвентарь, подняла на него взгляд. Её лицо было раскрасневшимся от усилия, а волосы выбились из беспорядочного пучка и прилипли ко лбу.

— Если я поставлю её ещё левее, — сказала она, и в голосе её звучало то самое, знакомое ему сочетание ярости и азарта, — она вырастет кривой, как твоё представление о сельском хозяйстве. И будет падать при первом же ветре, обвиняя в своей несчастной судьбе именно тебя.

— Это твоя яма ставит под сомнение все мои расчёты. Ты копаешь могилу для саженца или тренируешься на случай, если нам понадобится спрятать тело непрошеного гостя? Глубина… поразительная.

— Я копаю так, как написано в книге, которую ты же мне и принёс из библиотеки! — Она с силой ткнула лопатой в землю на краю ямы. — «Яма должна быть в два раза шире корневого кома и такой же глубины». Это цитата, дорогой!

— В теории, — согласился Итан, с заметным усилием, но очень аккуратно опуская деревце в подготовленное ложе. Мышцы на его обнажённых предплечьях играли под кожей, покрытой не только старыми боевыми шрамами, но и новыми, бытовыми — царапинами от сучьев, легким ожогом от печки. — Но автор той книги, очевидно, не видел этих корней. — Он покосился на холщовый свёрток. — Они похожи на испуганного, сморщенного осьминога, который пытается спрятаться. Для них и эта яма — как бальный зал. Они заблудятся и умрут от одиночества.

Аделаида, не удостоив это ответом, прыгнула из ямы и схватила приготовленную рядом тачку с плодородной смесью — землёй, перегноем и песком, которую они три дня как алхимики составляли по рецепту той же проклятой книги. Они работали молча несколько минут, сосредоточенно засыпая и утрамбовывая грунт вокруг тонкого ствола. Их движения постепенно нашли общий ритм — её лопата подносила землю, его руки укладывали и приминали.

— Вот, — наконец выдохнул Итан, отряхивая ладони. Он смотрел на торчащий из земли прутик, подвязанный к колышку. — Процесс запущен. Через пять лет, если нам очень повезёт и если все звёзды сойдутся, мы получим первое яблоко. Размером, я полагаю, с горошину. И кислотностью, способной прожечь дыру в этой самой тачке.

— Пессимист, — фыркнула она, но уголки её губ дрогнули. Она подошла к бочке с дождевой водой и принесла деревянный ковш. — Главное — начало. А там посмотрим. Может, и приживётся. Вырастет большим и сильным. И будет давать такие яблоки, что все соседи будут нам завидовать.

— Если оно выживет после твоего ухода, — проворчал Итан, но взял второй ковш и помог ей полить приствольный круг. Вода впитывалась в тёмную землю, оставляя блестящие пятна. — Ты склонна к чрезмерному, почти фанатичному усердию. Напомнить тебе, как ты чуть не утопила те розы у крыльца в прошлом месяце?

— Это были не розы, а какие-то колючие сорняки с претензией! — воскликнула Аделаида, ставя ковш на место. — И я не топила, я поливала!

— Ты создала вокруг них мини-болото, в котором могли бы комфортно проживать камыши и пара уток, — невозмутимо заметил Итан. — Я чуть не потерял сапог, пытаясь спасти ситуацию. И истёк кровью, потому что полез голыми руками.

— Потому что ты, о великий стратег, не догадался надеть перчатки! Как и сейчас, кстати! — Она указала на его запачканные землёй руки.