Я сажусь на диван. Смотрю на телефон.

Я мог бы перезвонить. Сказать: «Я согласен на эту вашу чёртову терапию, если это поможет моей дочери». Но я не могу.

Я — полковник спецназа. Я не отступаю. Я не сдаюсь. Я не прошу помощи. Я всегда со всеми проблемами справлялся сам.

Ночью я не сплю. Сижу на кухне, пью кофе. Четвёртую чашку. Горький, чёрный. Как мои мысли.

В два часа ночи звоню Андрею.

— Ты с ума сошёл? — говорит он сонным голосом.

— Мне нужен её адрес.

— Чей?

— Арины Сергеевны. Психолога.

Андрей молчит. Слышу, как он садится на кровати, трёт лицо.

— Зачем? — спрашивает он.

— Я должен с ней поговорить.

— Ты можешь позвонить.

— Не могу.

— Олег…

— Андрей, — перебиваю я. — Мне нужен адрес. Пожалуйста.

Я никогда не прошу. Но сейчас мне надо переступить через себя.

Андрей молчит ещё несколько секунд.

— Рабочий? Завтра… или уже сегодня, — он делает паузу. Видимо, смотрит на часы. — Сегодня воскресенье, Олег. Она, скорее всего, не работает. Если ты не в курсе, то у нормальных людей бывают выходные.

— Найди домашний.

— Это не слишком? Ты уверен?

— Я уверен, что не могу потерять дочь.

— Хорошо, — вздыхает он. — Я скину адрес в сообщении. Но, Олег… не наделай глупостей.

— Не наделаю.

Я сбрасываю вызов. Через минуту приходит сообщение.

Адрес. Центр города. Недалеко от моего офиса.

Я смотрю на экран. Запоминаю. Потом иду в душ.

Вода ледяная. Я стою под ней, пока лёгкие не начинает жечь. Потом выключаю. Смотрю на свои руки. На шрамы. На старые раны, которые никогда не заживут до конца.

Она сказала: «Вы не можете контролировать боль своей дочери».

Она права. Я не могу.

Но я могу прийти к ней и сказать: «Помогите». Даже если каждое слово будет резать горло.

Утром я бреюсь. Одеваюсь. Джинсы, свитер — не костюм. Не хочу выглядеть как на переговорах.

Катя ещё спит. Я заглядываю в её комнату. Она свернулась калачиком, обняв подушку. На лице — не боль, не страх. Пустота.

Я тихо закрываю дверь. Выхожу из квартиры. Сажусь в машину. Завожу двигатель.

Её дом — обычная многоэтажка в центре. Я поднимаюсь на седьмой этаж по лестнице. Лифтами пользуюсь редко. Нажимаю кнопку звонка.

Она открывает.

— Олег Викторович?

На лице удивление.

— Как вы узнали адрес?

— Андрей дал. Брат. Он психолог. У него есть свои способы, — говорю я и делаю шаг, переступая порог. Она невольно отступает, пропуская меня.

— Хорошо. Входите.

Она в домашней одежде. Волосы растрёпаны, как всегда. Без косметики. Выглядит моложе и уязвимее.

Сейчас броня снята. Но глаза те же. Пронзительные.

— Вы пришли без приглашения, — говорит она. Не упрекает. Констатирует.

— Вы приходили в больницу без моего разрешения, — отвечаю я. — Мы квиты.

Она смотрит на меня. Потом жестом приглашает меня пройти.

Её квартира совсем не похожа на мою. У меня минимализм, порядок, ничего лишнего. У неё — книги везде. На полках, на столе, на подоконнике. На диване — плед, сбитый в комок. На столе — чашка с остатками кофе и раскрытый ноутбук.

Хаос.

Я останавливаюсь посередине комнаты. Не знаю, куда сесть. Что сказать.

Она указывает мне на диван, отодвигая в сторону плед.

— Садитесь. Кофе? Чай?

— Нет.

Я сажусь. На диване мягкие подушки, продавленные. Наверное, она часто сидит здесь. Читает. Думает.

Она садится в кресло.

— Зачем вы пришли, Олег Викторович? — спрашивает она, садясь в кресло.

Я смотрю на неё. На её руки — спокойные, лежат на подлокотниках. На её лицо — без страха, без напряжения.

— Вы были правы, — говорю я. Слова даются с трудом, будто я вытаскиваю их из себя пинцетом. — Я не могу контролировать её боль. Я не могу заставить её говорить. Я не знаю, что делать.

Она молчит. Ждёт.

— Я не хожу к психологам, — продолжаю я. — Я не верю в это. Но моя дочь… — Я замолкаю. В горле ком. — Моя дочь не разговаривает со мной. Она чуть не умерла. И я… — Я сжимаю кулаки. — Я согласен. На ваши правила. На семейную терапию. На что угодно. Только пусть она заговорит.

Тишина.

Она смотрит на меня долго и пристально.

— Вы уверены? — спрашивает она. — Потому что если мы начнём, вы не сможете остановиться в любой момент. Терапия — это процесс. Он требует времени и вашего участия. Без него ничего не получится.

— Я сказал: согласен, — отрезаю я. — Я не привык бросать дела на полпути.

— Катя — не дело, — тихо говорит она. — И не задание. Она — человек. И вы не сможете приказать ей выздороветь.

— Я знаю.

— Вы уверены, что не прекратите сеансы, потому что они покажутся вам бессмысленными?

Я смотрю ей в глаза. В её серые, спокойные, видящие насквозь глаза.

— Я уверен, что не могу потерять дочь, — говорю я. — Всё остальное — неважно.

Она кивает.

— Хорошо. Тогда давайте договоримся.

— О чём?

— О правилах.

Я усмехаюсь.

— Вы говорили, что я люблю правила. Теперь вы сами их предлагаете.

— Правила нужны, чтобы создать безопасное пространство, — говорит она. — А иногда — чтобы их нарушать. Но для начала давайте их примем.

— Диктуйте.

— Первое: вы не вправе отменить сеанс без уважительной причины. Второе: вы не повышаете голос на Катю в моём присутствии. Третье: вы не скрываете от меня информацию, которая может повлиять на её состояние. Четвёртое: вы приходите на сеансы семейной терапии вместе с Катей. Пятое: — она делает паузу. — Вы приходите на индивидуальные консультации. Ко мне. Раз в неделю.

Я молчу. Перевариваю.

— Это обязательно? — спрашиваю я. — Пятый пункт.

— Это условие, — говорит она. — Вы не сможете помочь Кате, если не разберётесь с собой. Ваша боль, ваш контроль, ваш страх — они передаются ей. Она чувствует. Даже если вы молчите.

Я смотрю в окно. За стеклом — серое небо. Осень.

— Хорошо, — говорю я. — Я буду приходить.

— Тогда договорились.

Она протягивает руку. Я смотрю на её ладонь. Тонкие пальцы, короткие ногти, без лака. Тёплая, наверное. Живая.

Я пожимаю её руку.

Коротко. Жёстко. Как на деловой встрече.

Но внутри что-то меняется.

— Я ничего не обещаю, — говорю я, отпуская её руку. — Если я увижу, что это вредит Кате — я всё прекращу.

— Нет, — резко и жёстко отвечает она. — Я спросила у вас дважды — уверены ли вы, что хотите моей помощи. Вы ответили утвердительно. Одним из условий успешной терапии является беспрерывность. Вы не можете прекратить сеансы, даже если вам покажется, что это кому-то вредит.

Я столбенею от такого тона. Как эта женщина позволяет себе так со мной разговаривать? Собираюсь ответом поставить её на место и уйти, хлопнув дверью, но перед глазами — безучастное лицо дочери с пустыми глазами.

Я сжимаю кулаки, пытаясь вернуть себе самообладание, и сухо, но уверенно говорю:

— И я не буду копаться в детстве.

— Не будете.

— И я не собираюсь говорить о чувствах.

— Не собираетесь, — соглашается она с лёгкой усмешкой. — Посмотрим.

Я встаю.

— Когда начинаем?

— Завтра. В десять утра. В моём кабинете. Я пришлю адрес.

— Я знаю адрес.

— Ну конечно, знаете. Контроль, — усмехается она. — Тогда жду.

Я иду к двери. Останавливаюсь, оборачиваюсь.

— До завтра.

Она кивает.

Я открываю дверь. Выхожу.

Спускаюсь по ступенькам и чувствую внутри дрожь.

Я только что согласился на то, что ненавижу. На психологию. На разговоры о чувствах. На чужое вторжение в мою жизнь.

Но Катя говорила с ней. Катя взяла у неё шоколадку. Ради Кати я готов на всё. Даже на эту чушь.

Дома Катя сидит на кухне. Пьёт чай. Смотрит в стену.

— Завтра мы поедем к Арине Сергеевне, — говорю я. — Вместе.

Она поворачивает голову. Смотрит на меня. В её глазах — вопрос.