— Спасибо, — говорю я. — Ты мне очень поможешь.

— Олег, — он колеблется, — будь осторожен. Такие люди, как он, не останавливаются. Если он понял, что ты для него угроза, он будет давить.

— Пусть давит, — отвечаю я. — Я не боюсь.

— Я знаю, — вздыхает Андрей. — Это меня и пугает.

Мы прощаемся. Я убираю телефон, возвращаюсь на кухню. Арина стоит у окна, смотрит на снег.

— Я поговорил с Андреем, — говорю я. — Он поможет.

— Спасибо, — тихо говорит она.

Я подхожу к ней, обнимаю. Она кладёт голову мне на плечо.

— Собирайся, — говорю я. — Ты ночуешь у нас.

Она поднимает голову, смотрит на меня удивлённо.

— Что?

— Ты ночуешь у нас, — повторяю я. — Это не обсуждается. Я не оставлю тебя одну, пока он не успокоится.

— Олег, я не могу… — она делает шаг назад.

— Можешь, — перебиваю я. — Катя будет рада. И я буду спокоен.

— А если он придёт к вам? Он слишком часто появляется передо мной последнее время. Мне кажется, он следит за мной.

— Если придёт, я с ним побеседую. По-своему.

Она смотрит на меня долгим взглядом. Я вижу, как она колеблется.

— Хорошо, — наконец говорит она. — Только возьму сменную одежду и зубную щётку.

Я киваю. Стараюсь не показывать, как рад.

Мы едем к нам. Катя встречает Арину радостным визгом, виснет на шее. Арина смеётся.

— Вы остаётесь? Правда?

— Правда, — говорит Арина. — Только на одну ночь.

— Хорошо, — Катя кивает, но я вижу — она надеется, что не на одну.

Арина проходит на кухню, оглядывается. Я вижу её глаза — они скользят по идеальному порядку, по расставленным на полках кружкам, по чистой столешнице. В моём доме всё разложено по местам. Ничего лишнего. Ни пылинки.

— У тебя очень… чисто, — говорит она, и я слышу в голосе лёгкое удивление.

— Я люблю порядок, — отвечаю я. — Это помогает думать.

— Я заметила, — она улыбается.

— Я могу приготовить ужин, — предлагаю я. — Или заказать доставку.

— Давай я приготовлю, — говорит Арина. — Если ты не против.

Я смотрю на неё. В её глазах — желание быть полезной. Вписаться. Стать частью.

— Очень даже за, — говорю я. — Катя поможет.

Катя подбегает к Арине.

— Я помогу! Я умею резать овощи. Папа научил.

— Тогда ты будешь моим главным помощником, — Арина гладит её по голове.

Я стою в дверях кухни и смотрю, как они возятся у плиты. Катя режет помидоры — неровными кусками, но старательно. Арина ставит сковороду на огонь, наливает масло, бросает лук. Дома пахнет уютом — жареным луком, специями, и… Счастьем, наверное.

— Папа, не стой в дверях, — говорит Катя, не оборачиваясь. — Иди накрывай на стол.

Я слушаюсь. Достаю тарелки, раскладываю вилки, ставлю бокалы. Арина поворачивается ко мне, улыбается.

— У тебя всё так по-военному, — замечает она. — Вилки справа, ножи слева.

— Привычка, — пожимаю плечами. — Порядок во всём.

— Даже в чувствах? — тихо спрашивает она.

— В чувствах — нет, — отвечаю я. — В чувствах у меня хаос. Это ты принесла.

Она краснеет. Отворачивается к плите.

Ужин получается вкусным. Мы едим макароны с какой-то необыкновенной подливкой — Катя попросила, и Арина согласилась, хотя я предлагал что-то посложнее.

Я смотрю на них и чувствую забытое тепло в груди. Семья. У меня не было этого никогда. С Леной мы жили как соседи по квартире. С Ариной — как-то по-другому, по-настоящему.

После ужина Катя уходит в свою комнату — у неё завтра контрольная по математике, нужно повторить формулы. Мы остаёмся на кухне вдвоём. Я мою посуду, Арина вытирает. Наши руки иногда соприкасаются, и каждый раз я чувствую как ток проходит по телу. Как у юнца на первом свидании.

— Спасибо, — говорит она. — За то, что приютил.

— Не за что, — отвечаю я. — Ты всегда можешь остаться.

— Даже когда Константин успокоится?

— Даже тогда.

Она молчит. Потом тихо говорит:

— Я боялась, что ты будешь другим. Что ты окажешься таким же, как он.

— Таким же? — Я не понимаю.

— Властным. Контролирующим. Тем, кто говорит, что делать. Ты же бывший военный. — Она смотрит на меня. — Но ты не такой. Ты… позволяешь мне быть собой.

— Потому что ты — это ты, — говорю я. — Я не хочу тебя менять.

Она подходит ко мне, кладёт голову на плечо. Я обнимаю её, чувствую, как она расслабляется, как уходит напряжение из её тела.

— Пойдём спать, — говорю я. — Поздно уже.

— Пойдём, — кивает она.

Мы ложимся в мою кровать. Я постелил свежее бельё, выключил верхний свет, оставил только ночник. Арина лежит на своей половине, я — на своей. Между нами — расстояние в полметра, которое кажется бесконечным. Я хочу его сократить, но что-то не даёт мне этого сделать. И дело даже не в том, что я не хочу её торопить. Скорее в том, что боюсь показать ей свои шрамы. Боюсь, что, увидев моё изуродованное тело, она уйдёт, и я больше никогда её не увижу.

— Не спится? — спрашиваю я.

— Не спится, — отвечает она.

— Мне тоже.

Мы лежим в тишине. Слышно, как за окном тихо падает снег, как тикают часы на стене в коридоре.

— Расскажи что-нибудь, — просит Арина. — О себе. То, что я не знаю.

Я молчу. Потом начинаю говорить.

— Мой первый бой. Мне было девятнадцать. Я только попал в часть, зелёный, ничего не умеющий. Нас отправили на учения, и там — засада. Я не видел врага, не слышал выстрелов. Просто упал на землю и лежал, боялся пошевелиться. — Я замолкаю. — Я боялся. Сильно. Думал, умру.

— И что помогло? — тихо спрашивает она.

— Не знаю. Желание жить, наверное.

— А чего боишься теперь?

Я молчу долго. Потом говорю:

— Тебя потерять.

Она поворачивается ко мне. В темноте я вижу её глаза — они блестят, отражая огни ночного города.

— Не потеряешь, — шепчет она. — Я никуда не денусь.

Я смотрю на неё, на её лицо, на губы, и хочу поцеловать. Но не решаюсь. Не сейчас. Ещё не время.

— Я боюсь, что ты увидишь меня, — говорю я. — Настоящего.

— Я уже вижу, — отвечает она. — Ты настоящий. И ты красивый.

— Я не про лицо, — тихо говорю я. — Я про тело. Шрамы. Их много. Ты можешь испугаться. Или… не принять.

Она молчит. Потом её рука находит мою. Пальцы переплетаются.

— Олег, — говорит она. — Я психолог. Я видела всякое. Шрамы на теле — это не уродство. Это история. Твоя история. И я хочу её знать. Шрамы на душе, на сердце — выглядят намного хуже, поверь мне.

Я сжимаю её руку. Сердце колотится.

Мы лежим молча. Её рука в моей. Её дыхание — ровное, спокойное. Моё — нет.

— А чего боишься ты? — спрашиваю я.

— Одиночества, — тихо говорит она. — Всю жизнь боялась. Даже когда была замужем, когда рядом были люди, я боялась остаться одна. И вот осталась. На семь лет.

— Теперь ты со мной, — говорю я.

— Теперь с тобой, — повторяет она.

Я закрываю глаза. Мысли путаются. Я чувствую тепло её ладони, слышу её дыхание. Хочу притянуть её к себе, обнять, прижать. Но не делаю этого. Боюсь спугнуть. Боюсь, что она отвернётся, увидев мои шрамы.

— Спокойной ночи, — говорю я.

— Спокойной ночи, Олег.

Я не помню, когда заснул. Не помню, кто первым потянулся. Но утром я просыпаюсь и чувствую, что она рядом. Моя рука лежит на её талии, её голова — на моём плече. Наши ноги переплетены. Она спит — лицо спокойное, без тревоги.

Она открывает глаза. Смотрит на меня. Улыбается.

— Доброе утро, — шепчет.

— Доброе утро, — отвечаю я.

Она снова кладёт голову мне на грудь, и я чувствую, как её пальцы гладят мою руку, водят по шрамам. Не боится. Просто принимает.

— Олег, — говорит она.

— Да?

— Я не хочу вставать.

— Я тоже.

Мы лежим так ещё долго. В комнату стучится Катя.

— Папа, Арина Сергеевна, завтрак готов! — кричит она. — Я сделала омлет! Ну, почти.

Арина смеётся. Я тоже.

— Идём, — говорю я. — А то она обидится.

— Идём, — кивает она.

Мы встаём.