— Я хочу с ней поговорить, — наконец говорит она. — Хотя бы пять минут. Я не могу так. Я схожу с ума.

Я вздыхаю. Понимаю её — она мать, она любит Катю по-своему. И её любовь душит, но это всё равно любовь. Она не хочет потерять дочь.

— Я попробую её уговорить, — говорю я. — Но если она откажется — не дави. Не приезжай. Дай ей пространство.

— Хорошо, — Елена выдыхает. — Спасибо.

Я сбрасываю вызов и смотрю на телефон. Разговор с Катей предстоит нелёгкий. Она не любит говорить с матерью — слишком много требований, слишком много упрёков, слишком много любви, которая давит.

Вечером, когда Катя сидит на кухне и пьёт чай, я сажусь напротив.

— Катя, — начинаю я. — Мама звонила. Она переживает. Хочет с тобой поговорить.

Катя морщится. Я вижу, как её лицо темнеет, как плечи напрягаются.

— Не хочу, — говорит она коротко.

— Я знаю. — Я стараюсь говорить мягко, хотя каждое слово даётся с трудом. — Но мама… она тоже переживает. Она волнуется за тебя. Ты можешь просто послушать. Не говорить ничего, если не хочешь. Просто взять трубку и дать ей сказать.

Катя молчит. Смотрит в свою кружку. Я вижу, как она борется с собой — между желанием отгородиться от материнского давления и пониманием, что мама всё-таки мама.

— Пять минут, — наконец говорит она. — И если она начнёт меня воспитывать — я брошу трубку.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Пять минут.

Я набираю номер Елены, передаю телефон Кате. Она берёт его неохотно, прижимает к уху и отворачивается к стене. Я выхожу из кухни, закрываю дверь. Не хочу подслушивать. Это их разговор. Их территория.

Через пять минут Катя выходит из кухни, молча отдаёт мне телефон и уходит в свою комнату. Лицо у неё усталое, но не злое. Просто усталое, как после долгой, нудной работы.

Через минуту снова звонит Лена.

— Ну что? — спрашиваю я.

— Ты не поверишь, — голос у Елены странный — не истеричный, не злой, а какой-то… обескураженный. — Она сказала мне: «Мама, я тебя люблю, но дай мне побыть одной». Я не узнаю её. Она никогда так не говорила.

— Она меняется, — говорю я. — К лучшему.

— Это твоя психологиня, да? — В голосе Елены проскальзывают знакомые нотки — ревность, смешанная с подозрением. — Это она её научила так говорить.

— Арина Сергеевна помогает Кате выражать свои чувства. — Я стараюсь говорить нейтрально, но чувствую, как внутри поднимается волна защиты. За Арину. — Это называется «я-сообщения». Говорить о себе, а не обвинять других.

— Откуда ты так хорошо всё это знаешь? — Елена переходит в атаку. Голос становится острее. — Ты что, сам к ней ходишь?

— Это не твоё дело, — отвечаю я. Спокойно, но твёрдо.

— Олег, — Елена понижает голос. — Что у тебя происходит с этой женщиной? Катя сказала, что ты приносил ей цветы.

— Катя сказала? — Я чувствую, как холодею. Катя рассказала матери про цветы? Когда? Они так мало говорили…

— Она обмолвилась. Сказала, что ты купил розы для Арины Сергеевны. — Елена делает паузу. — Олег, ты влюбился в психолога своей дочери? Это же ненормально!

— Отблагодарить человека, который спасает жизнь нашему ребёнку — это нормально, Лена, — говорю я спокойно. Катя — наша с тобой общая забота. Моя личная жизнь — нет. Ты живёшь в другом городе, у тебя своя жизнь. Не лезь в мою.

— Я мать Кати! — кричит она. — Я имею право знать, с кем общается мой ребёнок!

— С психологом, — отрезаю я. — Который помог ей заговорить. Который помог ей улыбнуться. Который вернул её к жизни. Ты этого не сделала. Я этого не сделал. Она сделала. И если ты хоть слово скажешь против неё — ты пожалеешь.

Тишина в трубке. Елена молчит так долго, что я думаю — она бросила трубку. Но потом я слышу её голос, тихий, почти безжизненный:

— Ты изменился, Олег.

— Надеюсь, — отвечаю я.

Я сбрасываю вызов.

Стою у окна, смотрю на ночной город. На огни, которые горят в домах напротив, на редкие машины, проезжающие внизу. В душе — беспокойство. Елена — истеричка. Она может наделать глупостей. Может позвонить куда-нибудь, пожаловаться, устроить скандал. Она ревнует — не меня, а Катю. Ей кажется, что Арина занимает её место. А теперь ещё и моё внимание…

Но она живёт в другом городе. Это спасает. Расстояние — лучший фильтр для её истерик. Она не приедет без предупреждения — работа, дела, её новая семья. У неё своя жизнь. И я надеюсь, что она не станет разрушать ту хрупкую гармонию, которую мы с таким трудом выстраиваем.

Вечером, когда Катя уже в своей комнате, я беру телефон. Смотрю на список контактов, нахожу «Арина Сергеевна». Палец замирает над кнопкой вызова. Я хочу услышать её голос. Просто услышать. Не для того, чтобы говорить о Кате — о Кате мы поговорим завтра на сеансе. Не для того, чтобы обсуждать терапию. А просто… чтобы убедиться, что она есть.

Я нажимаю вызов.

Она отвечает после второго гудка.

— Олег? — В её голосе — лёгкое удивление. Я редко звоню вечером, обычно пишу сообщения. — Что-то случилось?

— Нет, — говорю я. — Всё хорошо. Даже… лучше, чем хорошо.

Я замолкаю. Не знаю, как сказать то, что хочу.

— Катя сегодня заговорила, — наконец выдавливаю я. — Сказала, что хочет макароны с сыром. Поблагодарила за новую школу. И с мамой поговорила — сказала, что любит, но просит оставить её в покое.

— Это огромный прогресс, — слышу я её улыбку. Она улыбается, я чувствую это по голосу. — Олег, это действительно огромный шаг.

— Это ты, — говорю я. — Это ты её вытащила.

— Нет, — мягко возражает она. — Это ты. Ты создал ей безопасное пространство. Ты дал ей время. Ты не давил, хотя тебе, наверное, очень хотелось.

Я молчу. Она права — хотелось. Каждый день, каждую минуту хотелось взять Катю за плечи, встряхнуть и сказать: «Очнись! Посмотри на меня! Скажи что-нибудь!» Но я не делал этого.

— Я звоню не только поэтому, — говорю я. — Я звоню… просто поговорить.

— О чём? — В её голосе — осторожное любопытство.

— Не знаю. — Я усмехаюсь. — О погоде. О том, что за окном снег. О том, что я сегодня приготовил макароны с сыром и не поджёг кухню.

Она смеётся. Тихо, почти неслышно, но я слышу. И от этого смеха у меня теплеет в груди.

— Это успех, — говорит она. — Макароны с сыром — блюдо сложное. Требует высокой кулинарной квалификации.

— Я справился, — говорю я. — Катя съела две порции.

— Значит, вы с ней на правильном пути.

Мы молчим. Тишина не давит — она уютная, домашняя. Я слышу её дыхание, и мне кажется, что она рядом. Сидит в своём кресле, в своём кабинете, среди книг и фикуса, и смотрит в окно на снег.

— Олег, — говорит она.

— Да?

— Спасибо, что позвонил.

— Спасибо, что ответила.

Она снова смеётся — коротко, тепло.

Я хочу сказать ей что-то важное. Что-то, что давно вертится на языке. Но не могу. Боюсь спугнуть. Боюсь, что это слишком рано. Или слишком поздно. Или просто не время.

— Арина, — говорю я. — Спасибо тебе. За Катю. За то, что она сегодня рассказывала мне про школу. Я не знаю, когда в последний раз я был так счастлив.

— Это твоя заслуга, — повторяет она.

— Нет, — говорю я. — Это твоя. Ты просто… есть. И это меняет всё.

Она молчит. Я слышу, как она дышит — чуть быстрее обычного. Я сказал что-то лишнее? Слишком личное? Но отступать поздно.

— Ты есть, — повторяю я. — И я благодарен тебе за это.

— Олег, — голос её звучит тихо, почти шёпотом. — Я тоже благодарна. За то, что ты… остаёшься. Несмотря на всё. Несмотря на то, как трудно.

— Я не умею уходить, — говорю я. — Это не в моём стиле.

— Я заметила, — она точно улыбается, я чувствую. — Тогда до завтра?

— До завтра.

Я смотрю на телефон. На экране — её имя, время разговора: двадцать три минуты. Мы говорили о макаронах, о погоде, о Кате. О том, что она просто есть. И это — самое важное, что я сказал за вечер.

Я ложусь спать, но долго не могу уснуть. В голове её голос. В груди — тепло.