Я доложил командованию о случившемся и получил новый самолёт. В ходе боёв мы, лётчики, тоже несли потери. Двадцать пятого апреля я со своим отрядом вступил в воздушный бой с десятью «Альбатросами», на крыльях и хвостовом оперенье которых красовались огромные красные звёзды. Бой был крайне жестоким. Красные расчленили нашу группу на три части и, как стервятники, стали их преследовать. Один за другим они сбили три машины моего отряда. Горючее было на исходе, однако мы не обращали на это внимания. Когда у красных осталось только четыре самолёта, они поняли, с кем имеют дело, и, набирая высоту, вышли из боя. Мы с болью переживали гибель наших товарищей и дали клятву на их могилах повсюду уничтожать красную заразу.

Советская власть сформировала у большинства баварцев стойкую неприязнь к коммунистам и левым социал-демократам. Их возненавидели не только крайне консервативная буржуазия и истинно верующее католическое крестьянство. От Советов отвернулись и баварские рабочие, увидев в революции крушение их надежд на справедливость.

Гражданская война была недолгой, но жестокой. В последние апрельские дни шли кровопролитные бои за Мюнхен. Наконец, первого мая войска Носке и фон Эппа вошли в город и начали его методическое очищение. Только за два дня было убито больше 400 красных. Ещё около двухсот были расстреляны по приговорам баварских военно-полевых судов.

Справедливость восторжествовала. Как сказал епископ Зенгер, дьявольская сила была укрощена боголюбивым баварским народом в Мюнхене, оплоте германского католичества.

После освобождения Мюнхена от красных и падения Советов начались мирные будни. Однако по Версальскому договору Германии запрещалось иметь собственные военно-воздушные силы. В один солнечный январский день 1921 года французы явились к нам на аэродром и сожгли все самолёты за исключением восьми. По четыре машины они передали в распоряжение созданных гражданских баварских авиакомпаний «Люфтллёйд» и «Румплер». Таким образом, германской военной авиации больше не существовало.

Без неба лётчик жить не может. Не раздумывая ни минуты, я обратился к директору «Люфтллёйда» Гримшицу с просьбой принять меня на работу в компанию. Он любезно встретил меня и попросил представить копию моего послужного списка и рекомендации. Я немедленно обратился к Рудольфу Гессу за помощью, и через неделю на рабочем столе Гримшица лежали наилучшие рекомендации Геринга, Гесса и Мильха. В конце октября я был зачислен пилотом в штат компании и получил лётную лицензию министерства транспорта Баварии.

В нашей небольшой компании было всего три лётчика и четыре стареньких военных самолёта. Вначале регулярные рейсы мы осуществляли по маршруту Мюнхен – Коснстанц, протяжённостью 180 километров. Пассажиры испытывали настоящее муки. Кабины самолётов были открытыми. Ветер, дождь, снег вынуждали нас укутывать пассажиров с ног до головы в шубы и одеяла. Многие пассажиры, попробовав экзотику таких перелётов, в дальнейшем категорически отказывались летать самолётами.

Нужны были новые современные пассажирские машины. Но только в мае 1922 года союзники сняли запрет на производство в Германии пассажирских самолётов с расчётной скоростью свыше 200 километров в час и высотой полёта более 4000 метров. И сразу же завод Юнкерса выпустил на рынок новый одномоторный цельнометаллический самолёт с закрытой кабиной для четырёх пассажиров. Одну из таких машин F-13s приобрела и наша компания.

Надо сказать, двадцать второй год вообще оказался знаковым для молодой гражданской авиации Германии. В ходе постоянных слияний и разделений остались три крупных компании, доминировавших на рынке: «Авиалинии Юнкерс», «Аэро-Ллойд» и «Германские авиалинии». И в том же году нашу баварскую компанию «Люфтллёйд» приобрела самая крупная авиакомпания Германии «Авиалинии Юнкерс». Мы стали её дочерним предприятием.

Я был этому рад, так как коммерческим директором «Юнкерса» был мой бывший командир, старый и надёжный друг капитан Эрхард Мильх. Он оказался прекрасным бизнесменом. Именно Мильх сконструировал единую систему дальних авиаперевозок в Центральной, Южной и Восточной Европе, показавшую свою надёжность и эффективность. Его стараниями открылись новые регулярные рейсы в Берлин, Гамбург, Данциг, Вену, Цюрих.

Моя работа, приносившая мне радость и полное удовлетворение, была достаточно высокооплачиваемой. Я мог позволить себе снять небольшую, но уютную и хорошо меблированную квартиру в престижном районе Зейдлинг. Мне не приходилось экономить на питании и одежде. Моя тёмно-синяя лётная форма вызывала уважение соседей и постояльцев кафе и пивных. Надо сказать, немцы вообще любят любую форму. А когда вы одеты в форменный китель, сшитый из дорогой шерстяной ткани, на рукавах которого сияют золотые шевроны лицензированного пилота гражданской авиации, да на вас ещё до блеска начищенные кожаные ботинки из Цюриха, вы становитесь эталоном успешного баварца. Вас уважают. О вас идёт молва, как о человеке порядочном, работящем, с которого нужно брать пример.

Работа и Доррис были двумя составляющими моей счастливой жизни. Любовь к Доррис, охватившая меня подобно горячке весной девятнадцатого года, превратилась в глубокое чувство. Её красота и нежность, мягкий и ровный характер, доброжелательность и приветливость лёгкой, невидимой паутиной опутали меня и завлекли в какой-то светлый кокон, в котором мне было уютно и радостно. После ежедневных полётов я мчался к Доррис с букетом цветов. Её глаза, излучавшие лучики любви и преданности, прикосновение к её ладоням включали во мне тысячи маленьких генераторов, пропускавших через моё тело волны электрических разрядов. Мы страстно любили друг друга.

Весной двадцать второго года Доррис окончила университет и стала работать ассистентом врача в детской больнице Красного Креста. Вскоре она переехала ко мне. Доррис была преданным другом и замечательной хозяйкой. Наша квартира сияла чистотой и свежестью. Она была наполнена духом любви и комфорта.

Доррис многому учила меня. Честно говоря, за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь я, как человек культурный, не состоялся. Доррис, подобно талантливому скульптору, ежедневно и терпеливо ваяла из меня образованного немца. Во время частых прогулок по городу Доррис раскрывала передо мной богатейший архитектурный мир. Она неустанно повторяла, что в мире нет города, подобного Мюнхену, где счастливо и так многообразно переплелись все архитектурные стили: от готики и романтизма до ампира, классицизма и современной эклектики. Мюнхен был прекрасен!

Однажды в воскресенье Доррис повела меня на выставку популярного немецкого художника Вильгельма Функа, которая проходила в салоне при его мастерской. Работы Функа мне не понравились. Но сама обстановка роскошного салона, аристократическая публика, блеск женских нарядов и драгоценных камней, шампанское, фрукты, дорогие сигары и непринуждённые беседы вызвали во мне чувство причастности к какому-то другому, совершенно не знакомому миру.

Мы с Доррис были самой молодой парой и держались несколько скованно. Подошёл профессор Шаубе, отец Доррис, и сказал, что хочет представить нас неким господам. Каково же было моё удивление, когда этими господами оказались Мильх и мой директор Ангермунд. Мильх просто обнял меня, а затем поцеловал руку Доррис. Изумление выразилось на лицах Ангермунда и профессора Шаубе.

– Господа! – громко, чтобы слышали все, сказал Мильх. – Разрешите представить героя войны, одного из лучших лётчиков Германии и надежду будущих воздушных сил страны Ганса Баура. За тебя, дорогой Ганс. За прелестную дочь профессора Шаубе. За Германию!

Через три дня Ангермунд пригласил меня в свой кабинет и поздравил с присвоением мне звания лётчика гражданской авиации первого класса. Отныне моя зарплата практически удваивалась. В этот же день я сделал предложение Доррис.

В феврале двадцать третьего года мы с Доррис поженились. Свадьба была скромная, но по меркам простых мюнхенцев, сводивших концы с концами в трудное время разрухи и экономического кризиса, вызывающая. По совету моего друга Рудольфа Гесса мы заказали кафе «Ноймайер». Я узнал позднее, что это было излюбленное место встречи Адольфа Гитлера со своими друзьями и соратниками до «Пивного путча».