Ганс от досады чуть не потерял сознание. Но взял себя в руки, поблагодарил командира и отправился исполнять свои штабные обязанности.

Должность штабного писаря, спокойный и уравновешенный характер, обширные познания в самых разных областях сделали своё дело: вскоре Баур стал одним из уважаемых солдат эскадрильи. А командир не мог нарадоваться порядку в делопроизводстве штаба, наведённому Бауром.

Однако Ганс продолжал далеко находиться от самолётов. Он часто плакал, наблюдая из укромных мест воздушные манёвры крылатых машин над авиабазой Шляйссхама. Молодые пилоты его учебной эскадрильи, здоровые, радостные, с иголочки одетые, казались ему, простому рядовому солдату, недосягаемыми орлами.

Однажды Ганс попросил своего командира разрешить ему в свободное от службы время находиться рядом с машинами.

– Господин капитан! Я твёрдо решил стать лётчиком. Прошу вас, дозвольте мне хотя бы мыть самолёты и помогать механикам.

Капитан усмехнулся, но разрешил. Он позвонил старшему механику и велел ему допускать рядового Баура к несложным работам по обслуживанию самолётов в вечернее время. Это была уже серьёзная победа! В короткие сроки он изучил устройство имевшихся на авиабазе самолётов. К удивлению механиков, он мог самостоятельно разобрать и собрать двигатель машины. Легко находил и устранял неполадки в моторах.

К середине 1916 года потери германской авиации, особенно в личном составе, достигли таких масштабов, что командование было вынуждено смириться с направлением добровольцев, прошедших ускоренную подготовку, на лётные должности. В штабы авиационных частей стали поступать соответствующие директивы. Одна из них попала в руки штабного писаря Ганса Баура. Он немедленно написал рапорт о направлении его в лётную школу. Капитан вызвал его к себе в кабинет и заговорил отеческим тоном:

– Дорогой Ганс. Ты ещё слишком молод, мал ростом. Скорее всего, тебя отправят обратно. Но ты мне нравишься, и чем чёрт не шутит. Вот тебе сопроводительные документы, – капитан протянул запечатанный пакет из плотной бумаги, – немедленно отправляйся в приёмную комиссию авиационной школы в Фервирсе. Дай бог тебе удачи.

Из ста сорока человек, прибывших для сдачи экзаменов, оставили лишь тридцать пять. Баур оказался среди счастливчиков. Учёба в авиационной школе давалась ему легко. Он быстро стал лучшим курсантом и первым сдал теоретические экзамены с самым высшим баллом. Обычно курсанта допускали до самостоятельного полёта после выполнения им не менее тридцати полётов с инструктором на самолёте-спарке. Однажды инструктор сказал Бауру:

– Ганс, если чувствуешь себя уверенно и не боишься, твой девятнадцатый полёт может быть самостоятельным. Решай.

– Спасибо, господин лейтенант. Я готов, – Ганс был вне себя от счастья.

Это был старый, испытанный и надёжный «Альбатрос» с двигателем мощностью в 100 лошадиных сил, развивавшим скорость до 110 километров в час. Ганс уверенно забрался в кабину, запустил двигатель, и самолёт после короткой разбежки быстро набрал высоту 800 метров.

Счастье переполняло душу! Он никогда так высоко не поднимался. Инструкторы разрешали подъем только до 200 метров. Сделав большой круг над аэродромом, он сбросил обороты, повернул штурвал влево и сдвинул влево рычаг управления рулями высоты, разогнал машину до 800 оборотов и направил её плавно вниз.

Когда Баур подрулил к месту стоянки, инструктор сказал:

– Позволь, Баур, пожать твою руку. Ты замечательный пилот.

После выпускных экзаменов Бауру в порядке исключения было присвоено звание фельдфебеля, и он получил направление в авиационную часть на должность лётчика-корректировщика артиллерийского огня.

Через шесть недель ежедневных боевых вылетов самолёт Баура превратился в решето, а двигатель не подлежал восстановлению. Бауру вручили очень ценившуюся в войсках баварскую медаль «За храбрость» и отправили на десять суток в отпуск.

Он выклянчил у земляка-каптенармуса новую форму, ушил её, прикрепил фельдфебельские погоны. Форменную куртку украсил медалью «За храбрость», ниже медали повесил посеребрённые значки об окончании лётной школы и лётчика-корректировщика.

Ему выдали отпускные, которые включали перерасчёт за новое звание, фронтовые и полётные. Сумма оказалась весьма приличной. Таких денег он раньше и в руках не держал. Абсолютно счастливый он отправился домой.

Далее – из записей дневника Ганса Баура.

Мюнхен встретил меня в апреле 1917 года цветущими садами и запахами крепкого кофе. Я приехал в отпуск и чувствовал себя превосходно. Я добился своей цели и стал военным лётчиком. Ещё чуть-чуть, и меня произведут в офицеры. Если фортуна улыбнётся и я останусь жив, жизнь непременно сложится для меня счастливо.

Первым делом я отправился на Нойхаузерштрассе, чтобы в его торговых лабиринтах выбрать подарки для родителей и брата с сестрой. Отцу я купил хорошую трубку из австрийской вишни. Матери – большую коробку её любимых швейцарских шоколадных конфет с марципаном. Сестре Марии выбрал тончайшие кожаные перчатки, а брату Францу – отличный охотничий нож.

Дома был настоящий праздник. Я отдал матери пачку денег, от вида которых у неё высоко поднялись брови, и попросил её приготовить хороший ужин с рейнским вином. Она всё устроила замечательно. Все были очень довольны подарками и ужином.

Отец и брат внимательно рассматривали мою форму, медаль и значки. Отец, раскуривая новую трубку, заговорил:

– Да, дорогой Ганс, признаю, что был не прав, когда отговаривал тебя от идеи стать пилотом. Вижу, что у тебя всё нормально. В наше время стать фельдфебелем и быть награждённым баварской медалью в двадцать лет было немыслимо. Да и оклад, я гляжу, у вас, лётчиков, значительно отличается от пехоты. Это радует.

Брат утащил меня в свою комнату и долго расспрашивал о войне, об армии, об учёбе в авиашколе, о полётах. Ему вскоре предстояло надеть солдатскую форму, и поэтому его интересовало всё об армейской жизни.

После возвращения из отпуска мне поручили испытать только что прибывший бронированный самолёт AEG, которого боялись все лётчики. Машина была тяжёлой, имела двигатель в 220 лошадиных сил, развивала скорость почти 140 километров в час и могла достигать высоты более 1100 метров. Я с удовольствием совершил полёт на этом самолёте, испытал его манёвренность и доложил командованию о том, что машина вполне приемлема для осуществления разведывательных полётов. Мой авторитет вырос ещё больше.

Летнее наступление 1917 года началось канонадой тысяч германских тяжёлых орудий. Земля ходила ходуном за многие километры от фронта. В тыл непрерывным потоком потянулись санитарные машины и повозки, колонны пленных французов и англичан. В сторону фронта серыми колыхающимися волнами двигались пехотные дивизии, ползли транспорты с боеприпасами. Поднимая пыль, скакали полки конницы.

Вечером начался дождь. Командир собрал лётчиков в своём кабинете, зачитал приказ о наступлении и выдал всем предписания на следующий день. Он предупредил:

– Господа! Дельце предстоит жаркое. Летать будем много. Необходимо соблюдать все меры предосторожности. При полёте на малых высотах следует опасаться ударной волны от залпов орудий. Кроме того, противник имеет подавляющее превосходство в воздухе и очень плотную зенитно-артиллерийскую защиту. Никакой отсебятины не пороть. Строго выполнять полётное задание и возвращаться на базу. Да, кстати, Баур, поздравляем вас. Вам присвоен чин обер-фельдфебеля, – командир встал, пожал мне руку и вручил новенькие погоны.

Вечер мы продолжили в казино пехотного полка, расположенного неподалёку от нашей базы. Полк после двухмесячного нахождения на передовой и больших потерь был выведен на переформирование. Я случайно познакомился с унтер-офицерами полка – моими земляками, и они пригласили меня на кружечку пива. Я пришёл с друзьями-лётчиками.