– Баур, вы не ностальгируете по истребительной авиации? Хотели бы вновь стать военным лётчиком?

Я ответил, что, собственно, никогда и не был лётчиком-истребителем, скорее, выражаясь современным языком, я был лётчиком-разведчиком, корректировщиком артиллерийского огня. Поэтому я летал на более тихоходных, но зато и на более надёжных машинах. А мои воздушные бои и победы – результат обстоятельств, в которых я оказывался в воздухе.

– А какая скорость, по-вашему, должна быть у современных истребителей? – продолжал Гитлер.

– Думаю, километров пятьсот – шестьсот в час. Кроме того, они должны быть очень манёвренными, надёжными, простыми в управлении и хорошо вооружёнными.

– А как вы думаете, Баур, – продолжал допытываться Гитлер, – какой вид авиации в возможных будущих войнах станет определяющим?

Я подумал и стал уверенно говорить, будто докладывать своему военному руководству:

– Все виды, мой фюрер. Потребуются особые самолёты-разведчики с большим радиусом действия и очень высоким потолком, недоступным самолётам-перехватчикам противника. Будут необходимы соединения дальней бомбардировочной авиации с радиусом действия в три и более тысяч километров, мобильной фронтовой авиации. Придётся конструировать и строить машины, представляющие собой некий симбиоз истребителя и лёгкого фронтового бомбардировщика, то есть штурмовики, машины, непосредственной поддержки пехоты, артиллерии и механизированных частей противника. Будущие войны, мой фюрер, это войны скоростей, моторов и колоссальной огневой мощи.

Гитлер заглянул мне в глаза.

– Баур, это говорите вы или Геринг, Гесс, Мильх, Удет? Я слышу от них то же самое.

Я, смеясь, ответил:

– Это говорю я, мой фюрер. А то, что мы говорим об одном и том же, так ведь мы лётчики.

Когда мы вернулись в Мюнхен, я заметил, что Ганфштенгль, попрощавшись с Гитлером и другими членами штаба, ни с кем в машину не сел. Я предложил подвезти его, и он с удовольствием согласился. Когда я высадил его у дома, Ганфштенгль пригласил нас с Доррис и дочерью на завтрашний дружеский обед. Я поблагодарил и спросил:

– Простите за бестактность, а кто будет?

– Наши семьи, – улыбаясь, ответил он и на прощанье помахал рукой.

Ганфштенгли жили в собственном особняке на Пиенценауэрштрассе, в Герцог-парке, самом фешенебельном и престижном районе Мюнхена. Дома скрывались в густых садах за высокими каменными заборами. Особняк Ганфштенглей, построенный до войны в стиле модерн, отличался от всех других огромными круглыми окнами, похожими на гигантские корабельные иллюминаторы.

Я позвонил. Калитку отварил Ганфштенгль, облачённый в дорогой костюм. Он по-дружески пожал мне руку, поцеловал руку Доррис. Я загнал машину во двор.

Фрау Ганфштенгль оказалась высокой, под стать мужу, стройной блондинкой. Она была удивительно хороша, принадлежа к тому типу женщин, который мгновенно приковывает к себе внимание мужчин в любое время и при любых обстоятельствах. Образ именно такой женщины, с короткой стрижкой «каре», большими голубыми глазами, длинными ресницами, маленьким, чуть вздёрнутым, носом, слегка вытянутым скуластым лицом и подбородком с ямочкой, рекламировался голливудскими кинофильмами, заполонившими германские кинотеатры. Но манеры поведения, неторопливость и мягкость движений, внимательный взгляд её очаровательных глаз выдавали в ней человека умного, культурного и доброжелательного. На ней было вечернее платье из тёмно-зелёного шёлка с глубоким вырезом и чёрные лакированные туфли на невысоком каблуке. Каплевидной формы бриллиант на тонкой золотой цепочке, маленькие золотые серёжки и обручальное кольцо даже не украшали, а придавали какую-то строгую завершённость её образу, не отвлекали внимание, а, наоборот, подчеркивали очарование и достоинства этой женщины.

Елена Ганфштенгль, в девичестве Нимейр, была единственной дочерью весьма состоятельного германского бизнесмена из Бремена, эмигрировавшего в США. Её мать происходила из старого шотландского рода Маккоронов, владевшего бумагоделательными заводами на Восточном побережье США.

Одиннадцатилетний Эгон, старший сын Ганфштенглей, и восьмилетняя дочь Герта, ровесница нашей Инге, после знакомства без церемоний взяли с собой Инге и отправились на второй этаж в детскую половину дома. Пока служанка заканчивала сервировку накрытого в просторной гостиной стола, женщины окунулись в свои разговоры, а Ганфштенгль предложил мне осмотреть дом.

Кабинет Ганфштенгля и семейная библиотека представляли собой настоящее книгохранилище. Здесь были ценнейшие европейские и американские издания по истории искусства и архитектуры, великолепные художественные альбомы, собрания сочинений немецких, русских, английских, французских, итальянских классиков, многотомные энциклопедии и словари. В его кабинете мы выпили по стаканчику отличного виски.

Пригласили за стол. Доррис, похоже, нашла общий язык с Еленой, и они вместе рассаживали за столом раскрасневшихся от беготни детей. Обед начался с множества овощных закусок, что было необычно для нас, баварцев, привыкших к изобилию окороков, буженины, копчёной рыбы и паштетов.

– Это по-американски, – заметила Елена, – за океаном тоже любят мясное, но стремятся беречь своё здоровье, поглощая множество овощей и зелени.

На первое подали баварский гороховый суп-пюре с постной свининой, а на второе – жареного лосося с шампиньонами. В конце обеда Доррис сказала:

– У вас прекрасная коллекция картин.

– Это в основном хорошие копии, – заметил Ганфштенгль, – на большее у нас пока не хватает средств. Но вот немцы да, это подлинники.

Он подошел к пейзажу, написанному в стиле постимпрессионизма.

– Вот, поглядите. Это фон Штюк. Мило, не правда ли? А вот эта, – он указал на картину с изображением улицы Мюнхена в дождливую погоду, – вам никого не напоминает?

– Тулуз-Лотрек, – неуверенно ответила Доррис.

– Вы абсолютно правы! – обрадовался Ганфштенгль. – Только это Олаф Гульбрансон, ученик и последователь Лотрека. Он, кстати, ещё и замечательный карикатурист.

Женщины помогали служанке убирать посуду, дети умчались в сад. Эрнст предложил до десерта выпить по рюмочке коньяка и выкурить по сигаре. Мы разместились в его кабинете. Я спросил:

– Эрнст, как вы оказались в ближайшем окружении фюрера?

– А я уже вам говорил – из чувства любопытства. Однажды побывав в двадцать первом году на собрании, где выступал Гитлер, мне показалось, что на фоне всех этих скучных и замшелых монархистов-сепаратистов, крикливых фигляров-коммунистов, нудных либеральных фантазёров нашёлся весёлый парень. Голова его, конечно, была напичкана всякой сумасбродной эклектикой, приобретённой на лекциях профессора Хаусхофера, но он единственный говорил понятные и близкие всем немцам слова.

Я хорошо понимал Ганфштенгля и слушал его, не перебивая.

– Я как-то подошёл к нему, представился и прямо заявил, что согласен с ним на девяносто пять процентов. Гитлер рассмеялся. Он выразился примерно в том духе, что оставшиеся пять процентов никогда не смогут стать препятствием для установления нашего взаимного сотрудничества. Так всё и началось. Я помогал ему налаживать связи в среде мюнхенской интеллигенции, монархистов, банкиров, крупных промышленников и торговцев, с кем был знаком лично или кто помнил и уважал моего отца. Фюрер неоднократно бывал у нас с Еленой в гостях на Генцштрассе.

У нас бывали и первые его сторонники, стоявшие у основания НСДАП. Среди них Антон Дрекслер, рабочий кузнец, честный и непосредственный человек, истинный основатель партии; Дитрих Эккарт, поэт, публицист и известный переводчик, очень образованный человек, так рано ушедший из жизни; Герман Эссер, бывший коммунист, шалопай и бабник, но бывший лучшим после Гитлера оратором партии. Эти ребята на дух не переносили чуть позднее примкнувших к Гитлеру Хауга, Морица, Ульриха Графа, Амана. И просто ненавидели Розенберга, Гесса, Рема, Геббельса, Гиммлера.