Но почему Мильх заранее не предупредил меня? Не успел или не посчитал необходимым снизойти до подчинённого, до одного из тысяч работников «Люфтганзы»? Почему против меня оказался Гесс? Вопросов рождалось больше, чем ответов. Поэтому я решил: будь что будет.

На следующий день после разговора с Гитлером я прибыл в Коричневый дом, где меня ждали члены избирательного штаба, планировавшие встречи с населением, митинги и собрания по всей Германии. В штаб входили личные адъютанты Гитлера Брюкнер и Шауб, Зеп Дитрих, Ганфштенгль, Отто Дитрих, Гофман. Конечно, в ходе избирательной гонки состав штаба менялся. Но эти люди неизменно составляли его костяк.

С Брюкнером, Шаубом и Зепом Дитрихом мы были знакомы почти десять лет. С остальными я встретился впервые, хотя, безусловно, слышал о них.

Отто Дитрих, худощавый, среднего роста, с крупным лбом и волевым подбородком, своим видом интеллигентного человека сразу вызвал во мне доверие. Он занимал пост руководителя пресс-службы НСДАП. Окончив после войны Франкфуртский университет, работал журналистом в ряде баварских и вестфальских газет. Это был не просто профессионал своего дела, но один из известных и авторитетных журналистов страны. Гитлер ценил его за ту особую роль, которую Дитрих играл как пропагандист нацистских идей и планов в среде магнатов, за вовлечение им в НСДАП банкиров и промышленников, за организацию финансовой помощи НСДАП со стороны крупного бизнеса. Я знал, что Розенберг, Геббельс и Макс Аманн, руководивший тогда центральным издательством НСДАП «Эхер ферлаг», не любили Дитриха и постоянно интриговали против него. Откровенно говоря, я глубоко сожалел о том, что в будущем Отто Дитрих оказался в подчинении у Геббельса, а не наоборот.

Гофман был похож на колобка. Маленький, толстенький, с кривыми ногами. Но в целом он производил впечатление весёлого и добродушного человека. Гофман был потомственным художником-фотографом. Он держал самое большое, самое престижное и самое дорогое в Мюнхене фотоателье, которое называл салоном. С Гитлером он дружил ещё с 1921 года, являлся одним из ветеранов партии и своей близостью к фюреру вызывал зависть многих молодых лидеров НСДАП. Гофман имел один порок, перечёркивавший все его достоинства. Он пил, не зная меры.

Загадкой для меня, думаю, и для многих членов партии, был и на многие годы остался Эрнст Ганфштенгль, красивый двухметровый исполин, умный, чрезвычайно образованный и одновременно весёлый, ироничный, непрерывно фонтанирующий шутками, анекдотами, остротами. В ближайшем окружении фюрера за ним закрепилась кличка «Пуци». Вообще Ганфштенгль представлял собой яркий, но уходивший в историю, тип образованнейшего баварского аристократа. Он родился в состоятельной семье известного в Баварии торговца антиквариатом и американки, чья семья владела сетью крупных художественных салонов и антикварных магазинов в Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго… Пуци учился в элитной Королевской баварской гимназии императора Вильгельма, окончил Гарвардский университет, получил блестящее образование. Он был женат на американке, имел двойное гражданство. Это и спасло Гитлера, укрывшегося в особняке Ганфштенглей, от расправы полиции в день «Пивного путча», так как власти запрещали вторжение в жилища иностранцев. По различным сведениям, Пуци оказывал большое влияние на фюрера. Он, прекрасно разбиравшийся в изобразительном искусстве, ввёл Гитлера в круг мюнхенских художников, архитекторов, искусствоведов. Ганфштенгль мастерски играл на фортепиано, часто исполнял Гитлеру произведения любимого им Вагнера, познакомил фюрера с родственниками композитора. Кроме того, в ранние, самые трудные годы становления партии он помогал ей деньгами, не дав умереть партийной прессе. В Коричневом доме Ганфштенгль выполнял функции руководителя службы по работе с иностранной прессой.

Члены штаба оглядели меня, одетого в синюю форму лётного капитана «Люфтганзы», с ног до головы, видимо, прикидывая, сможет ли этот парень весьма невысокого роста выдержать физические нагрузки сумасшедшей избирательной гонки по всей Германии.

Мне предложили сесть, угостили кофе. Шауб разложил на столе карту Германии, на которой красными кружками были помечены города, где нам предстояло побывать. Но Брюкнер отвлёк внимание рассказом о минувшей избирательной кампании.

– Понимаешь, Баур, нам раньше приходилось всё время двигаться либо поездом, либо на автомашинах. Если в вагоне поезда ещё можно было как-то постараться обеспечить минимальные условия безопасности фюрера, то автомашины защитить практически было нечем. Помните, – он обратился к коллегам, – как в Кёльне и Бреслау мы заблудились и оказались в городских районах, контролировавшихся коммунистами?

– Да, – подхватил Зеп Дитрих, – тогда мы просто прорывались в кулачном бою сквозь ревущие толпы тельмановских спартаковцев. А сколько ссадин, синяков, шишек и царапин мы тогда заработали!

– Слава богу, остались живы, – буркнул необщительный Шауб.

Отто Дитрих рассказал, как в Нюрнберге в вереницу машин, сопровождавшую фюрера, с крыши бросили гранату. Она угодила в машину Юлиуса Штрайхера, гауляйтера Франконии. Его там, правда, не было. Но водителя разорвало на куски.

В беседу включился Ганфштенгль:

– Что это вы, господа, засыпали нашего боевого орла «Turmfalke» всякими страшилками? Господин Баур, в скольких боевых эпизодах вы участвовали?

Я, не задумываясь, ответил так, как было записано в моём послужном формуляре:

– В девяноста двух воздушных боях.

– А сколько на вашем счету побед? – не унимался Пуци.

– Двадцать девять сбитых самолётов противника. Это не считая тех, что я сбил во время войны с Советами в 1919 году. Всего же будет больше сорока.

– Вот так, господа! – заключил Ганфштенгль. – А вы про пистолеты да кулаки. Давайте к делу. Шауб, где план-график?

Я внимательно стал читать план-график, вычёркивая из него те города, где отсутствовали аэродромы или имевшиеся взлётно-посадочные полосы были ненадёжны для приёма тяжёлого пассажирского самолёта, каким являлся «Рорбах». Шауб был возмущён моим вольным обращением с документом. Отто Дитрих сказал ему:

– Шауб, хватит брюзжать. Баур прав. Мы, в конце концов, должны думать не о том, чем будет доволен или не доволен фюрер, а о его безопасности и эффективности избирательной кампании.

Все члены штаба поддержали Дитриха, и ворчавший Шауб ушёл перепечатывать документ. А мы все дружно по предложению Ганфштенгля отправились в ближайшее кафе пропустить по кружечке пива.

В кафе Ганфштенгль пристроился поближе ко мне и с живым интересом стал расспрашивать о самолёте. Он честно признался в том, что ужасно боится полётов.

– Я, знаете ли, дорогой Баур, – говорил он, смеясь, – и с лошади падал не раз, и с велосипеда. Но вот с неба ещё не падал, – он весело расхохотался.

В кафе вошёл эсэсовец, оглядел зал. Увидев нашу компанию, быстро подошёл и что-то шепнул на ухо Зепу Дитриху. Тот наклоном головы отпустил посыльного и сказал мне, что через четверть часа меня ждёт фюрер.

Фюрер, как и вчера, был бодр и оптимистичен.

– Я поглядел ваши исправления и полностью с ними согласен. Мы не должны рисковать ни людьми, ни дорогой машиной. Города без аэродромов, а это всего-то лишь пять процентов от семидесяти городов по плану, оставим на завершающую часть кампании. Если успеем.

Он изменился в лице.

– Знаете, Баур, я, откровенно говоря, опасаюсь полётов.

Он придвинулся ко мне вплотную и пристально глядел мне в глаза с надеждой на помощь. Я постарался его успокоить. Я говорил, что современный пассажирский самолёт надёжен и комфортен. В заключение я сказал:

– Мой фюрер, если вы всё же опасаетесь, советую садиться спереди, рядом с пилотской кабиной. Даже рядом со мной, в кресло бортинженера. Во-вторых, запаситесь леденцами, возите их всегда с собой и сосите во время полёта. Это здорово помогает. В-третьих, старайтесь никогда не глядеть в пол или вниз через иллюминаторы. Смотрите через пилотскую кабину в лобовое стекло. Вы будете психологически гораздо увереннее. В полёте пейте горячий кофе или чай. Это отвлекает и успокаивает. Вот, собственно, и всё.