В двадцать третьем году я купил хороший дом в Уффинге, рядом с маминой фермой. Именно там прятался Гитлер в ночь после «Пивного путча». Кто-то выдал нас. Мне пришлось бежать в Австрию, а Гитлера арестовали. Кстати, Гесс в Австрии рассказал мне, что прятался у вас. И хотя я его предостерегал не возвращаться, он, обуреваемый необузданным честолюбием, вернулся в Мюнхен и сразу был отправлен в Ландсберг, в компанию к Гитлеру, где они и настрочили эту белиберду под громким названием «Майн кампф». Господи! Ну, надо же было такое насочинять! Знаете, после выхода из печати этого «шедевра» в партии произошёл раскол, тысячи рядовых членов от стыда вышли из её рядов.

Я с большим интересом слушал Ганфштенгля. Многое я знал, о многом догадывался, с чем-то был не согласен. Но меня поражала точность его оценок и характеристик, независимость мышления. Я спросил:

– Эрнст, а вы не боитесь с такими взглядами находиться рядом с Зепом Дитрихом, Шаубом, Брюкнером?

– Боюсь, – он засмеялся и налил нам коньяка, – любой нормальный человек будет бояться этих ребят. Но уверяю вас, они меня тоже боятся. Потому что не понимают, кто я, и почему Гитлер со мной водит дружбу. А такие негодяи, как Розенберг, Гесс, Гиммлер, понимают и поэтому боятся меня ещё больше. Ведь я один стараюсь удержать фюрера от их параноидальных бредней антисемитизма и человеконенавистничества.

В кабинет вошли Доррис и Елена. Было уже поздно. Мы чудесно провели время в гостях у Ганфштенглей. Провожая нас, Эрнст сказал на прощанье:

– Никому не верьте, Ганс. Вокруг Гитлера формируются три сообщества: тупые костоломы и убийцы, потенциальные убийцы с претензией на идеологию и кадровые офицеры во главе с Герингом. Меньше всего фюрер доверяет последним. Будьте осторожны.

После непродолжительного отдыха в Мюнхене Гитлер возобновил агитационные полёты 18 апреля 1932 года. Вначале мы отправились в Гляйвиц, после вылетели в Бреслау, а 20 апреля, в день рождения фюрера, в Кёнигсберг. После Кёнигсберга мы вылетели в Галле, затем в Кассель. До 24 апреля Гитлер, благодаря использованию авиации, выступил на встречах избирателей во Франкфурте-на-Майне, Висбадене, по два раза в Гамбурге и Берлине, Киле, Фленсбурге и Мюнхене.

Закончив эту серию полётов, я получил расчёт в Коричневом доме. Надо признаться, НСДАП расплатилась со мной щедро. На мой банковский счёт была переведена сумма, равная моему годовому денежному содержанию в «Люфтганзе», которая мне также регулярно перечисляла мою месячную зарплату. Мы окончательно решили купить свой дом. Пусть небольшой. Пусть не очень новый. Но свой. В этом деле нам, как всегда, свою неоценимую помощь оказала мама.

Дело в том, что моя работа не позволяла выкроить даже несколько дней на осмотр предлагавшихся строений. Доррис чаще стала болеть. Участились случаи кратковременной потери сознания. Её осматривали лучшие доктора Берлина, Мюнхена, Нюрнберга, Гамбурга, Дюссельдорфа. Она выезжала на обследование в Вену и Цюрих. Врачи недоумевали. Одни советовали немедленно забеременеть и родить второго ребёнка. Другие категорически запрещали. Ей запретили водить машину. Доррис похудела. Её глаза оставались такими же прекрасными, как в юности, но только я один видел в них еле уловимую искорку тревоги. Они как будто говорили мне: «Ганс, мой любимый, мой дорогой, мне плохо. Помоги мне». Я целовал эти глаза, её руки, обнимал её хрупкое тело. Но я был бессилен.

Моя мать, как-то заглянув к нам, завела разговор:

– Пока ты с господином Гитлером летал по всей Германии, твоя мать побывала в Зеефельде, в гостях у старой подруги. Присмотрела я там хорошенький домик с замечательным садом. Участок прямо на берегу Пильзенского озера.

– Мама, так ведь это же далеко.

– И вовсе нет. До центра Мюнхена каких-то тридцать с небольшим километров.

– Так ты прибавь ещё столько же от Мюнхена до аэропорта, – не унимался я.

– А ты поезжай и посмотри. Я абсолютно уверена, вам с Доррис очень понравится. Тебе особенно. Не надо будет мотаться невесть куда на твою любимую рыбалку. Сел на лодку и, пожалуйста, лови себе на здоровье. И Доррис будет на чистом воздухе, и для Инге раздолье.

– А как Инге? Как её музыкальная школа, занятия живописью?

– Дорогой Ганс, я вижу, ты стал недооценивать свою мать. В Зеефельде прекрасная школа, директором которой является муж моей подруги. Рядом школа искусств, в которой есть музыкальное отделение и классы рисунка и ваяния.

Одним словом, мы приобрели двухэтажный кирпичный коттедж, покрытый штукатуркой в виде «шубы», под красной черепичной крышей. Его планировка была простой и удобной. Но больше всего нам понравился участок с чудесным фруктовым садом и собственным пляжем. Инге была просто счастлива.

Мама взяла на себя хлопоты по оформлению документов и организации ремонта в купленном доме. Она наняла рабочих и немедленно переехала в Зеефельд.

Конец апреля прошёл в радостных хлопотах. Я был счастлив от наших приобретений и особенно потому, что счастливы были все мои женщины.

Между тем, Доррис не разделяла моих радужных чувств. Она уже неоднократно выказывала неудовольствие моей работой на Гитлера. Но после нашего визита к чете Ганфштенглей Доррис категорично поставила вопрос о нежелательности моего сотрудничества с нацистами. По её мнению, «Майн кампф» – это верх цинизма. Такое написать, по её словам, мог либо психически нездоровый человек, либо авантюрист, способный для достижения своих вздорных целей положить на заклание судьбу не только немецкой нации, но и всего мира. На мои робкие возражения о материальной и карьерной привлекательности сотрудничества с НСДАП она неизменно отвечала, что на грязные деньги нацистов жить аморально, что порядочные и культурные люди Германии брезгуют контактами с НСДАП, а карьера у меня и так сложилась замечательно.

Вскоре я вновь вернулся к систематическим рейсовым полётам в «Люфтганзе». Я летал маршрутами Мюнхен – Берлин, Берлин – Лондон, Мюнхен – Рим, Мюнхен – Вена, Берлин – Цюрих.

Однажды после моего возвращения из рейса в Вену я позвонил Гессу и попросил его о встрече. Он любезно пригласил меня к себе домой, где я познакомился с его замечательной супругой Ильзей, невысокой, спортивно сложенной блондинкой. За разговорами я задержался у них допоздна.

В первую очередь я ему откровенно сказал:

– Рудольф, честно говоря, я был удивлён, узнав от Гитлера, что мою кандидатуру ему предложил не ты, а Геринг.

Он, видимо, ожидал этого разговора и совершенно спокойно ответил на мой упрёк:

– Ты не должен этому удивляться. Я искренне не желал, чтобы на тебя возложили функции пилота Гитлера. Ты по характеру прямой и честный человек. За твоими плечами богатый опыт военного лётчика и пилота гражданской авиации. Ты не политик и не придворный вьюн.

Мне было приятно это слышать от старого друга и, расслабившись на минуту, я чуть не проговорился ему о беседах с Герингом, Мильхом и Ганфштенглем. Но, слава богу, удержался. Гесс продолжал:

– Посмотри, что происходит, Ганс. Будь уверен, мы вскоре будем у власти. И тогда в первую очередь займёмся возрождением вооруженных сил и, конечно, военной авиации. Кто её возглавит? Геринг, который с головой ушёл в большую политику, внутрипартийные дрязги, пытается во что бы то ни стало занять второе после фюрера место в партии, а затем и в государстве? За все эти годы он ни разу не сел за штурвал самолёта, не интересовался развитием авиационной техники, палец о палец не ударил при создании в Германии авиационных спортивных союзов. Или, быть может, твой уважаемый шеф, Эрхард Мильх? Да, он талантливый организатор, много сделавший для создания прочной основы будущих военно-воздушных сил. Но он бизнесмен до мозга костей. И поверь мне, когда на чашу весов положат интересы Германии и коммерческую выгоду, он выберет последнюю. Таков же и Удет. Да ещё ко всему и пьяница. Фон Грейм, Лерцер, десятки других талантливых лётчиков служат кто в пехоте, кто в полиции. Они уже давно забыли, что такое самолёт.