От пехотинцев мы услышали, что германская армия держит фронт во Франции ценой колоссальных людских потерь. Боеприпасов пока достаточно, но в окопах всё больше мальчиков, вчерашних школьников. Французы и англичане превосходят нас в количестве артиллерии и пехоты. Житья нет от бомбардировщиков (это мы и так знали). Страшнее всего газовые атаки. Десятки тысяч отравленных – это уже не жильцы, у них сгорели лёгкие, и они умирают в страшных муках.

Плохо с обмундированием и обувью, совсем плохо с питанием. Одолели вши. Но моральный дух немецкого солдата пока высок.

Эта встреча оставила тяжёлый душевный осадок. Оказывается, мы в авиации ничего не знаем о положении на фронте. Наши фронтовые условия совершенно иные. Пилоты отлично обмундированы и экипированы. В авиации не знают, что такое голод, грязь и вши. Господи, подумал я, как же я тебе благодарен за твою помощь в моём стремлении стать лётчиком. Иначе гнить бы мне в окопах.

Утром мы с моим наблюдателем поднялись в воздух и пошли к линии фронта. Стоял густой туман. Примерно через час туман стал рассеиваться, и можно было рассмотреть, как германские войска выдвигались вперёд и занимали исходные позиции для наступления. Более часа мы кружили над линией фронта и наблюдали прорыв наших пехотных и кавалерийских частей. Мы тоже повернули в тыл противника и почти сразу обнаружили длинные колонны войск, двигавшиеся к фронту. Мы решили их атаковать.

На моем самолёте было установлено два пулемёта, направленных в сторону хвоста и вниз. Кроме того, мы имели довольно странное, но весьма эффективное оружие – связанные на цепи по шесть штук гранаты. Лётчики их называли «сумасшедшими мышами». Мы снизились до 150 метров и пошли вдоль французских колонн, поливая их пулемётным огнем и забрасывая гранатами. Солдаты противника стали разбегаться, внизу возникла паника.

В пылу боя я не заметил, что противник тоже довольно интенсивно обстреливал нас. Крылья нашего самолёта быстро превратились в сито. Наконец, пулемётная очередь снизу прошила кожух мотора. Вначале из него повалил пар, затем струя горячего масла. Он заглох, и мы стали планировать в сторону нашей территории. Я молил Бога, чтобы мы как можно дальше дотянули от фронта.

Я нашёл довольно приличную площадку для приземления – это было поле, засеянное овсом. До земли оставалось несколько метров, и только в самый последний момент я увидел, что на поле стоят телеграфные столбы. Но изменить уже ничего было нельзя. Самолёт зацепился правым крылом за провод, развернулся на девяносто градусов и клюнул носом в землю. Выбравшись из кабины, я помог вылезти наблюдателю, у которого кровоточили правая щека и лоб, и перевязал его.

В нашу сторону по склону от перелеска бежали пять французских солдат и стреляли из винтовок. Но, к счастью, вскоре у нас за спинами возник десяток немецких пехотинцев и два санитара. Они открыли интенсивный огонь и быстро рассеяли лягушатников. Солдат послал к нам на выручку командир маршевого пехотного батальона, направлявшегося на фронт.

К вечеру на прибывшей из авиабазы машине мы, заляпанные грязью и испачканные кровью, добрались до своей эскадрильи. Там мы узнали, что из восемнадцати самолётов сегодня на базу не вернулись одиннадцать. Все экипажи, кроме нашего, погибли.

Вскоре я получил письмо из дома. Мать рассказывала, что Франца до срока призвали в сапёрные части и направили на Восточный фронт. Писем от него ещё не получали. В городе всё сильно подорожало, особенно продукты. Мария работает в швейном ателье и по вечерам учится на модельера. В Мюнхене участились антивоенные демонстрации, какие-то революционеры призывают народ к свержению кайзера и монархии.

К середине октября наша эскадрилья потеряла все самолёты. Более месяца мы томились в ожидании новой техники. В наше казино часто заглядывали француженки. Мы танцевали, пили пиво, флиртовали. У нас к французам не было никаких предубеждений. Нам казалось, что и у них к нам. Я подружился с одной из девушек. Маленькая ростом, очень хрупкая, она привлекла меня своими необычайно большими красивыми карими глазами, смуглой бархатистой кожей и богатой копной иссиня-чёрных вьющихся волос. Она всегда была со вкусом одета. Звали её Сара. Я узнал, что еврейские женщины – чрезвычайно страстные и преданные любовницы.

Наконец, начала поступать новая техника. Прибыли более совершенные самолёты CL3a, оснащённые мотором «Аргус» мощностью 185 лошадиных сил и развивавшие скорость 165 километров в час. Машина была исключительно манёвренной, хорошо вооружённой и впервые позволяла нам, лётчикам, вступать в воздушный бой с истребителями противниками.

В первый же вылет мне здорово повезло. Когда мы возвращались на базу, над самой линией фронта нас догнали два французских самолёта и взяли в коробочку. Французы смеялись и показывали мне руками следовать за ними. Мой напарник, не раздумывая, пулемётным огнем буквально распилил пополам один из самолётов. Затем я прыгнул в штопор, вышел из него, сел на хвост другому французу и расстрелял его из своего пулемёта. Это был мой первый открытый воздушный бой. После посадки сердце моё от счастья готово было выпрыгнуть из груди.

Этот удачный осенний день оказался для меня просто счастливым. Вечером командир нашего авиаотряда капитан Эрхард Мильх зачитал приказ о производстве меня в офицеры с присвоением чина лейтенант, а затем в числе других мне вручили Железный крест второго класса. На борту моей машины техники готическими буквами написали «Turmfalke»[1]. Счастье переполняло меня.

Восемнадцатый год пролетел, словно одно мгновение. Весной меня перевели в 204-й авиаотряд разведки, которым командовал капитан Эрхард Мильх. Он пользовался большим уважением высшего командования как исключительно грамотный офицер Генерального штаба и талантливый организатор. Кроме того, он был крайне тщеславным человеком и считал, что в его подразделении должны служить лучшие фронтовые лётчики. Это я уже потом понял, насколько Мильх был дальновидным и мудрым человеком. Собирая к себе в отряд самых толковых военных лётчиков, он сохранил, таким образом, костяк германской авиации.

В отряде было одиннадцать исправных самолётов. Из них девять лёгких, маневренных и скоростных бипланов «Альбатрос D-V» и два цельнометаллических моноплана новейшей конструкции «Юнкерс-CL-1», имевшими меньшую скорость. Мне доверили «Юнкерс», и я не пожалел. Кабина машины изнутри была обшита стальными листами, защищавшими лётчика и наблюдателя от пуль и осколков. До конца войны эта послушная и надёжная машина служила мне верой и правдой.

Лето выдалось по-настоящему жарким. Мы ежедневно совершали по пять-шесть разведывательных вылетов или корректировали огонь артиллерии. Французские, английские, американские и канадские истребители буквально как мухи облепляли нас в воздухе. Но мы дрались отчаянно.

Однажды в середине июля во время боевого вылета я был атакован пятнадцатью английскими истребителями «Бристоль Скаут». Такого боя нам, конечно, было не выдержать. Я предусмотрительно набрал высоту и плавно скрылся в облаках. Когда мы оттуда вынырнули, англичан уже не было, но внизу, под нами, километрах в двух впереди шла шестёрка французских истребителей «Спад 17». Они нас не увидели. Я показал своему наблюдателю, что мы атакуем, что я выбрал левую тройку французов, а он должен стрелять по правой. Напарник поднял руку в знак понимания, и мы бросились в атаку.

Этот бой мне показался вечностью, хотя длился всего чуть более трёх минут. Первой пулемётной очередью я поджёг третий с краю истребитель. Он, объятый пламенем, разваливаясь на куски, стал быстро падать. Не ожидавшие подвоха противники растерялись. Я тут же сбил второй истребитель, а мой напарник третий. В тот момент, когда французы опомнились и стали разворачиваться в нашу сторону, мы сбили еще два истребителя. Затем догнали последний. Сверху сели ему, как мы говорили, на горб и стали прижимать к земле, направляясь в сторону нашего аэродрома. Француз пытался маневрировать, бросая машину то влево, то вправо. Но мы упорно прижимали его всё ниже и ниже, подстёгивая пулемётным огнем вдоль самолёта. Наконец, он смирился и послушно под нашим конвоем пошёл к нам на аэродром.