Надо сказать, с образованием специальной авиаэскадрильи у меня практически не осталось свободного времени. Мне приходилось отбирать лучших пилотов, бортинженеров и техников в «Люфтганзе», по всей Германии отыскивать самый квалифицированный инженерно-технический персонал по наземному обслуживанию и ремонту машин, обучать людей, налаживать график их посменной работы, добиваться создания им комфортных условий жизни и труда, достойной зарплаты. Попасть к нам в авиаотряд было непросто. Кандидаты и все их родственники проходили тщательную проверку в полиции, а затем, после образования гестапо, в этом серьёзном учреждении.

На всех аэродромах, где базировались или приземлялись машины моей эскадрильи, наладили очень тщательную систему безопасности. С тридцать восьмого года охрану перепоручили подразделениям СС со специально натренированными собаками. Ни один человек, включая охранников, не имел доступа ни в один самолёт без моего личного письменного разрешения и без командира экипажа.

С 1 сентября тридцать девятого года, со времени начала войны, все полёты с фюрером сопровождались дополнительными мерами безопасности. На борт моего самолёта принималась группа специально подготовленных и хорошо вооружённых офицеров СД в составе 4–5 человек. Кроме того, нас сопровождали ещё три самолёта с отрядом личной охраны фюрера.

В начале апреля тридцать четвертого после непродолжительного улучшения у Доррис начался новый кризис болезни, затяжной и, как оказалось, последний. В известной степени виновником ухудшения, как считала Доррис, был я. Когда я однажды вернулся домой в новой форме офицера СС, Доррис упала в обморок и двое суток находилась в бессознательном состоянии.

День за днём Доррис медленно угасала. Она практически не вставала с постели, никого, кроме дочери, не узнавала. Её лицо заострилось, а кожа постепенно приобрела пепельный оттенок. Брат Доррис и врачи, приезжавшие с ним из Берлина, утверждали, что её дни сочтены, коллапс может наступить в любую минуту.

Полагаю, было бы уместным немного рассказать о том, как происходило становление нового министерства авиации и люфтваффе. Безусловно, напрямую меня это не касалось, так как я не служил в люфтваффе и не подчинялся Герингу. Но что скрывать, конечно, меня всё интересовало. Тем более, постоянно находясь рядом с фюрером, я видел и слышал много из того, что зачастую было скрыто даже от высшего руководства люфтваффе.

С тридцать первого года обучение военных лётчиков Германии втайне осуществлялось в коммерческих и спортивных авиационных школах. Часть пилотов проходила подготовку в гражданских авиаклубах Финляндии, Швеции, Италии, Голландии, Швейцарии, а также на специальной секретной авиабазе в СССР, под Липецком.

После создания министерства авиации Геринг, как мне рассказывал Мильх, изложил ему, своему заместителю и статс-секретарю министерства, два следующих пожелания фюрера: собирать повсюду самолёты для люфтваффе, словно почтовые марки; деньги значения не имели. Герингу, одновременно являвшемуся заместителем фюрера по партии, президентом рейхстага и министром внутренних дел Пруссии, серьёзно заниматься авиацией было некогда, поэтому Мильху была предоставлена полная свобода действий.

Мильх, засучив рукава, с энтузиазмом взялся за работу. Безусловно, требовались деньги, деньги и ещё раз деньги. Мильх, прошедший школу руководства «Люфтганзы» и обладавший колоссальным опытом осуществления финансовых операций (зачастую незаконных), в первую очередь занялся выстраиванием схем добычи финансовых ресурсов.

На одном из заседаний кабинета министров Мильх озвучил сумму в тридцать миллиардов марок, необходимых на программу начала создания люфтваффе. Растерявшийся министр финансов Крезиг заявил, что такие средства в бюджете изыскать невозможно. В дискуссию вмешался Шахт, заявивший, что знает, где найти деньги. Гитлер улыбнулся и спросил:

– Уважаю мыслящих людей. И что вам для этого нужно, господин министр?

– Только помощь господина Мильха.

На следующий день, как рассказывал Мильх, он отправился к Шахту, в кабинете которого эти два матёрых волка германского бизнеса из реестра тысяч фирм выбрали ничем не приметную исследовательскую в области металловедения компанию «Мефо», которой тут же оформили гарантию Рейхсбанка. Вскоре эта сказочная «Мефо» превратилась в главный центр финансирования развития авиапромышленности, расплачиваясь с крупнейшими промышленными концернами своими векселями с номинальным сроком погашения три месяца, каждый раз автоматически продлевавшимся. Гарантированные государством векселя в любое время могли предъявляться Рейхсбанку к оплате. Трюк оказался ловким, очень эффективным, но незаконным. Мильху, правда, на законы было наплевать. От него требовали самолёты и аэродромы.

Благодаря тандему Шахт – Мильх, к концу тридцать третьего года на строительстве аэродромов, инфраструктуры военной авиации и авиазаводов работало около двух миллионов человек. Конечно, и эти объёмы строительства, и реальные суммы, выделявшиеся на создание военно-воздушных сил, и массовая подготовка лётчиков – всё пока было скрыто как от общественности, так и зарубежных дипломатов и журналистов. Гитлер всё ещё опасался решительных санкций со стороны Франции и Англии за нарушение им Версальского договора. Поэтому военная авиация Третьего рейха, как, видимо, нигде в мире, развивалась в большей степени в лоне иных отраслей промышленности и транспорта.

Мильх был человеком больших амбиций, мыслил большими категориями, и программы его поражали всех темпами и размерами. Весной тридцать третьего года он сверстал и представил Герингу программу на строительство шестисот боевых машин, главным образом бомбардировщиков. Геринг усомнился, но программу подписал. В сентябре Мильх представил новую программу ускоренного строительства двенадцати тысяч самолётов!! Геринг вначале изумился и недовольно надулся, затем расхохотался и подписал программу.

– Только давайте договоримся, дорогой Мильх, в правительстве программу будете представлять вы.

– Уж будьте в этом уверены, шеф, – нагло заявил Мильх.

Программу утвердили без каких-либо корректировок. И Мильх принялся за авиапроизводителей.

Начал Мильх с концерна Юнкерса. В конце марта тридцать третьего он приехал в Дессау и с порога потребовал от профессора Юнкерса, которому исполнилось семьдесят четыре года, немедленно передать министерству авиации все его патенты на конструкции самолётов и документацию на их изготовление. Более того, Мильх требовал немедленно уволить ряд известных инженеров и руководителей концерна, евреев, считавшихся, с точки зрения власти, ненадёжными для работы с информацией, составлявшей государственную тайну.

Профессор отверг все требования Мильха, поклонился и удалился в свой кабинет. Юнкерс, будучи глубоко верующим человеком, демократом и пацифистом по своим убеждениям, ненавидел Гитлера, НСДАП, новый режим и всех, кого он ассоциировал с этим режимом. В том числе и Мильха. Юнкерс прилюдно возмущался антисемитизмом и национализмом Гитлера и его соратников, что, естественно, даром ему не прошло. Упрямство профессора ломали через колено. Сразу после его отказа Мильху были арестованы один из директоров концерна Детман, главный инженер Фернбруг и конструктор Дреммер, обвинённые в распространении коммунистической литературы.

Мильх был взбешён поведением Юнкерса. В апреле он вызвал Юнкерса в министерство и в ультимативной форме вновь заявил о своих требованиях. Профессор отказал резко и безапелляционно, сославшись на законы и святость частной собственности.

Мильх пожаловался Герингу. Вскоре Юнкерса вызвали в городской суд Дессау, где судья зачитал ему обвинение в шпионаже в пользу иностранного государства. На период следствия он оказался под домашним арестом с подпиской о невыезде. Гиммлер отправил в Дессау отряд эсэсовцев охранять дом Юнкерса.

Только через два месяца, уступив уговорам семьи, Юнкерс согласился со всеми требованиями Мильха. Но не сдался окончательно. Он категорически отказался продать государству контрольный пакет акций своих заводов JFA (самолетостроение) и JUMO (моторостроение), уйти с постов председателя совета директоров и председателя правления концерна. На этот раз его уже арестовали по обвинению в государственной измене, поместили в одиночную камеру и начали изнурительные допросы. Одновременно завели уголовные дела на его сына Клауса и дочь Аннелизу за связи с коммунистами и социал-демократами. В середине октября тридцать третьего года Хуго Юнкерс подписал документы о передаче государству контрольного пакета акций своих компаний.