— Она спрашивала о вас, — сказал Гарт Марине.
— Селеста?
— Да.
— Что хотела?
— Сказала: «Передайте ей, что я не прошу прощения».
Марина усмехнулась.
— Передайте ей, что я и не собиралась давать.
Гарт кивнул.
— Так и передам.
Эйран посмотрел на нее.
— Вы правда не простите?
— Возможно, когда-нибудь мне станет все равно. Это лучше прощения.
— А меня?
Она встретила его взгляд.
Зал вокруг шумел тихо: Кай спорил с Ферном о пирогах, Мира помогала Ордену искать чистую страницу, Ровена отдавала распоряжения ключнице, Гарт говорил со стражей. Жизнь возвращалась не величественно, а через мелочи.
— Я не знаю, — сказала Марина честно. — Но теперь у вас есть время заслужить ответ.
Эйран кивнул.
— Буду заслуживать.
— Делами.
— Делами.
— Каждый день.
— Каждый день.
Она посмотрела на него с легкой усталой насмешкой:
— Вы слишком покладистый. Подозрительно.
— Учусь.
— Учитесь быстрее. Я нетерпеливая.
— Уже заметил.
И тут Марина поняла: ей спокойно.
Не без боли.
Не без будущих трудных разговоров.
Не без памяти о той комнате алых гобеленов, о Ливии у зеркала, о Селесте, о собственной смерти на мокром асфальте.
Но спокойно.
Потому что дверь открыта.
Потому что она осталась не пленницей.
Потому что ненужная жена перестала быть ненужной не тогда, когда дракон признал ее, а тогда, когда сама отказалась считать себя пустым местом.
Ночью, уже после ужина, после бесконечных распоряжений, после того как Ферн почти силой отправил ее отдыхать, Марина вышла на балкон покоев леди Эстеры.
Северное море шумело внизу.
Небо очистилось, и над черными скалами горели редкие звезды.
Эйран не пошел за ней сразу. Постучал в открытую дверь.
— Можно?
Марина улыбнулась, не оборачиваясь.
— Можно.
Он вышел и остановился рядом, оставив между ними достаточно места.
Снизу, из глубины замка, Сердце рода билось ровно.
— Завтра начнется новая беда, — сказала Марина.
— Вероятно.
— Совет потребует реформ, Морвенов будут искать, Ардан будет молчать с ненавистью, Ровена начнет передавать дела, Селесту увезут, Кай напьется у часовни Лиары, Орден завалит меня книгами, Ферн запретит вставать.
— Все звучит правдоподобно.
— А вы?
— Я буду рядом. Если позволите.
Она посмотрела на море.
— Позволю. Но не слишком близко.
— Хорошо.
— Пока.
Он тихо сказал:
— Пока — больше, чем я заслужил.
Марина не стала спорить.
Иногда мужчина должен сам знать меру своей вины.
Ветер поднял край ее плаща. Эйран сделал движение, будто хотел поправить, и остановился. Марина заметила. Подождала. Потом сама протянула ему край ткани.
— Можно.
Он осторожно поправил плащ на ее плечах.
Его пальцы не задержались дольше нужного.
Но тепло осталось.
Марина смотрела на звезды и думала, что где-то далеко, в другом мире, ее история закончилась ударом фар и мокрым асфальтом. А здесь, в мире драконов, крови и старых клятв, она началась с чужой смерти и чужой измены.
Плохое начало.
Но не все плохие начала обязаны вести к плохому концу.
— Эйран.
— Да?
— В комнате алых гобеленов все поменять.
Он повернул голову.
— Что?
— Гобелены снять. Мебель сжечь. Вино вылить. Комнату открыть под мастерскую для женщин дома. Пусть там пишут настоящие письма. Своей рукой и своей волей.
Он смотрел на нее несколько секунд.
Потом сказал:
— Завтра же.
— Хорошо.
— А название?
— Комната Ливии.
Эйран опустил голову.
— Да.
Северный ветер был холодным.
Но больше не казался чужим.
Марина стояла на балконе рядом с драконом, которого еще не простила, в доме, который еще предстояло переделать, в теле женщины, чье имя теперь не сотрут, и впервые не чувствовала, что должна немедленно защищаться от будущего.
Внизу билось Сердце рода.
Ровно.
Свободно.
И на ее запястье золотая дуга метки светилась мягко, как открытая дверь.
Эпилог. Хозяйка драконьего дома
Через четыре месяца Дрейкхолд перестал быть похожим на крепость, где даже огонь горел по приказу.
Не сразу.
Старые дома не меняются от одного решения Совета, одной закрытой трещины и одной новой хозяйки, которая слишком часто говорит «нет». Они сопротивляются мелочами: скрипом дверей, недовольством старших слуг, привычкой мужчин входить без стука, запертыми шкафами, пыльными книгами, расходными записями, где женские имена десятилетиями стояли ниже конских подков и зимнего угля.
Марина начала именно с мелочей.
С дверей.
В Дрейкхолде больше нельзя было входить в покои женщины без разрешения — будь она леди, служанка, воспитанница рода или вдова младшего оружейника. Гарт сначала смотрел на новый приказ с каменной невозмутимостью, потом лично повесил у каждой жилой двери маленькие бронзовые пластины с внутренней защелкой.
