Но ноги наконец подвели.

Трость выпала из руки.

Эйран успел поймать ее у самого пола.

— Я предупреждал, — сказал Ферн, уже склоняясь рядом.

Но голос его дрожал.

Марина попыталась улыбнуться.

— Мастер Ферн, вы говорите это так часто, что однажды окажетесь правы.

— Я уже прав! Постоянно!

Эйран держал ее на руках, и теперь она уже не могла даже сделать вид, что возражает.

— Книга, — прошептала она.

— Цела.

— Кай…

— Имя Лиары записано.

— Ардан…

— Ушел. Но теперь у нас есть его нападение на домовую запись.

Она закрыла глаза.

— Хорошо.

— Нет, не хорошо. До рассвета меньше трех часов.

— Тогда не давайте мне спать сутки.

— Я не дам вам умереть.

— Это тоже подойдет.

Он прижал ее осторожнее.

— Марина.

Она открыла глаза.

В темноте часовни его лицо было совсем близко. Усталое, раненое, испачканное сажей и кровью. Уже не безупречный великий дракон Севера. Просто мужчина, который слишком поздно начал понимать цену своих ошибок и теперь пытался удержать хотя бы живых.

— Что?

— Спасибо.

Слово было простое.

Но она услышала, за что именно.

За Ливию.

За Лиару.

За Кая.

За то, что не дала Ардану снова стереть имя.

За то, что сама едва держалась на краю, но все равно вонзила ключ в запись.

Марина закрыла глаза.

— Потом благодарите. Если переживем Совет.

Кай поднялся у алтаря.

Лицо его было мокрым, но спокойным.

— Переживем.

Ровена посмотрела на сына.

— Кай…

Он не дал ей договорить.

— Завтра. Перед Советом. Все.

Она кивнула.

Они вышли из часовни перед самым рассветом.

Небо над морем светлело холодной серой полосой. Ветер трепал плащи, факелы коптили, стражники вели связанных магов. Орден прижимал домовую книгу к груди так, будто нес живое сердце. Ферн ворчал, что если после этого кто-нибудь еще скажет «надо срочно», он ударит первым.

Марина ехала обратно в карете, уже не споря.

Сил не было.

Но в руках у них было главное:

имя Лиары,

запись о спорном праве Ардана,

свидетельство Ровены,

слова Ферна,

атака Морвенов на домовую книгу,

и ключ первой супруги, который теперь лежал у Марины на груди, теплый, как уголь под пеплом.

Когда карета въехала во двор Дрейкхолда, большой колокол ударил сам.

Один раз.

Потом второй.

Потом третий.

Гарт, спрыгнув с подножки, замер.

— Совет прибыл.

Марина открыла глаза.

У главных ворот стояли всадники в серых плащах.

Пять знамен.

Пять голосов.

И впереди, на черном коне, сидел Ардан Дрейкхолд.

Умытый, спокойный, без следов ночной схватки.

Он посмотрел на карету.

Улыбнулся.

И поднял руку в приветствии, будто вернулся домой законным хозяином.

Эйран, сидевший напротив Марины, медленно встал.

Кай сжал рукоять меча.

Ровена побелела.

Марина коснулась браслета на запястье.

— Ну что ж, — сказала она тихо. — Суд начинается.

Совет прибыл не как суд.

Как осада.

Пять знамен стояли у главных ворот Дрейкхолда, и каждое было воткнуто в камень так глубоко, будто владельцы заранее решили: сегодня они отсюда не уйдут без добычи. Серые плащи советников мокли под мелким утренним дождем. Кони били копытами, фыркали паром. За всадниками тянулась свита: писцы, свидетели, маги крови, двое целителей, шестеро стражей Совета и люди без гербов, слишком молчаливые для обычной прислуги.

Морвенские, подумала Марина.

Они умели прятаться за чужими именами. Теперь, после ночи в часовне, это уже не было догадкой.

Ардан Дрейкхолд сидел впереди.

Черный конь под ним стоял неподвижно. Старый лорд выглядел так, будто не проходил ночью через бой, дым, клятвенный разрыв и проклятую часовню над морем. Плащ сухой, лицо спокойное, серебро в волосах аккуратно убрано назад, золотые глаза холодно смотрят на двор.

Он был не просто жив.

Он вернулся подготовленным.

И это было хуже.

Эйран вышел из кареты первым.

Раненое плечо скрывал плащ, но Марина видела, как тяжело он держит левую руку. Кай спрыгнул следом, помогая Ровене. Старшая леди была бледна, но пряма. Домовая книга лежала в руках Ордена, укрытая темной тканью, словно драгоценность или тело. Ферн стоял у дверцы кареты и смотрел на Марину так, будто заранее готовился спорить.

— Нет, — сказал он.

Она еще ничего не сделала.

— Я даже не открыла рот.

— У вас лицо человека, который собирается идти на Совет пешком.

— Потому что я собираюсь идти на Совет пешком.

— Вы собираетесь лечь в постель.