Не благородно.

Не красиво.

Просто тяжело рухнул на камень, оставив на губах кровь.

Кай стоял над ним, дрожа.

— Это за нее, — сказал он. — Остальное будет по закону.

Эйран уже был рядом с Селестой.

Она не сопротивлялась. Только смотрела на него так, будто до последнего ждала, что он выберет ее.

— Я любила тебя, — прошептала она.

Эйран ответил:

— Нет. Ты хотела место рядом с тем, кого сама придумала.

— А она?

Селеста кивнула на Марину.

— Она даже не Ливия.

Марина услышала.

Весь зал услышал.

Эйран тоже.

Он повернул голову к Марине.

Молчание длилось один удар Сердца.

Потом второй.

Потом Эйран сказал:

— Она та, кто вернул Ливии голос.

Селеста побледнела так, будто он все-таки ударил ее.

Марина почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

Не прощение.

Нет.

Но эти слова легли правильно.

Не «моя жена».

Не «моя Ливия».

Не ложь.

Правда, которую он выбрал при свидетелях.

Сердце рода начало успокаиваться.

Силуэты женщин бледнели. Лиара последней повернулась к Каю.

Он сделал шаг к ней.

— Прости меня.

— Назови меня завтра перед Советом, — сказала она. — Этого будет достаточно для мертвой.

— А для меня?

Лиара улыбнулась печально.

— Тебе придется жить.

И исчезла.

Кай закрыл глаза.

Марина пошатнулась.

На этот раз Эйран оказался рядом раньше всех.

Он подхватил ее, но она успела схватить его за рукав:

— Запись… клятва…

— Орден уже снял.

— Мариус…

— Связан.

— Селеста…

— Под стражей.

— Сердце…

Он посмотрел на кристалл.

Белая трещина все еще была там.

Меньше.

Но не закрыта.

— Еще держится, — сказал он.

Марина хотела ответить, но силы наконец оборвались.

Мир качнулся.

Последнее, что она услышала перед темнотой, был голос Ферна:

— Я же говорил. Все героини одинаковые: сначала спасут дом, потом падают и мешают лечить.

Марина очнулась от запаха дыма.

Не пожара — живого каминного дыма, сухого, горьковатого, с примесью трав. Где-то рядом тихо потрескивали дрова. За окном стучал дождь, уже обычный, без ледяной злобы. На лбу лежала влажная ткань. Левая ладонь была перевязана так тщательно, будто Ферн решил спрятать ее от всего мира, включая саму Марину.

Она открыла глаза.

Покои леди Эстеры.

Серебристые стены, высокий полог кровати, стол у камина, на котором лежали книги, письма, темная шкатулка и серебряный ключ первой супруги.

Жива.

Сначала это слово было просто фактом.

Потом — раздражением.

Потом — облегчением, настолько сильным, что Марина закрыла глаза обратно и несколько секунд просто дышала.

— Проснулась, — сказал Ферн.

Голос лекаря прозвучал с таким мрачным торжеством, будто он лично вытащил ее из пасти смерти и теперь собирался предъявить счет.

Марина повернула голову.

Старик сидел у кровати, держа в руке чашку с отваром. Вид у него был измученный, сердитый и совершенно довольный собой.

— Сколько? — спросила она.

Горло хрипело.

— Если вы о количестве глупостей за последние сутки, я сбился.

— Времени.

— Почти день.

Марина резко попыталась сесть.

Мир сразу поплыл, и Ферн с неожиданной для старика быстротой толкнул ее обратно на подушки.

— Лежать.

— Совет…

— Завтра.

— Семь дней…

— Еще не кончились, как видите. Хотя вы делали все, чтобы сократить их до одного.

Она сглотнула.

— Что с Сердцем?

Ферн поджал губы.

— Держится. Трещина уменьшилась, но не закрылась. Внизу дежурят Эйран, Гарт и половина стражи. Орден снял запись измененной клятвы. Мариус Вирн под замком. Селеста тоже.

Марина закрыла глаза.

Селеста под стражей.

Мариус связан.

Запись есть.

Свидетельство Ливии есть.

Но почему тогда внутри не было победы?

Потому что Сердце все еще треснуто.

Потому что Совет только завтра.

Потому что Ровена жива, свободна и знает больше, чем сказала.

Потому что правда, поднятая из-под замка, редко выходит чистой. Она выносит с собой кровь, пепел, чужую вину — и требует, чтобы с этим кто-то жил.

— Мира?

— Спит в соседней комнате. Наконец-то. Я пригрозил настойкой, и девочка оказалась разумнее вас.

— Кай?

Ферн помолчал.