— У Лиариной часовни.

Марина открыла глаза.

— Один?

— С двумя стражниками. И вином. Надеюсь, не в таком порядке.

— Эйран?

— Я же сказал: у Сердца.

Она медленно повернула голову к двери.

— Он был здесь?

Ферн посмотрел на нее так, будто вопрос был глупым.

— Сидел до рассвета. Потом я выгнал.

— Вы выгнали дракона?

— Если дракон мешает больной спать, он перестает быть драконом и становится мебелью не на месте.

Марина невольно улыбнулась.

Слабо, но улыбнулась.

Ферн сунул ей чашку.

— Пейте, пока мне снова не пришлось спасать вас из древних клятв. И предупреждаю сразу: вкус ужасный, потому что я зол.

— Вы всегда зол.

— С вами я вышел на новый уровень.

Отвар действительно оказался мерзким. Горьким, густым, с металлическим привкусом. Марина выпила половину и отодвинула чашку.

— Все.

— Еще.

— Мастер Ферн…

— Миледи, вчера вы приказали Сердцу рода вернуть долг стертым женам. После этого падать в обморок из-за отвара — позор для репутации.

Она посмотрела на него.

— Вы шантажируете меня репутацией?

— Я адаптируюсь.

Пришлось допить.

Ферн удовлетворенно забрал чашку.

— Теперь новости, которые вы будете слушать лежа. Если попытаетесь встать, я позову леди Ровену, и пусть она вам читает наставления о достоинстве.

— Жестоко.

— Лечение редко приятно.

Он сел обратно.

— После того как вы упали, Сердце еще несколько минут держало свидетельства жен. Орден записал все, что смог. Эйран приказал запечатать нижний зал и не впускать туда никого без его личного разрешения и вашего знака.

— Моего?

— Вашего. Не спрашивайте меня, я лекарь, а не толкователь семейных потрясений.

— Что с магами Морвена?

— Семеро связаны клятвенными линиями. Двое умерли, когда попытались разорвать связь. На их руках обнаружены двойные знаки: Вирн снаружи, Морвен под кожей. Орден чуть не потерял сознание от восторга и ужаса.

— Мариус признался?

Ферн фыркнул.

— Такие не признаются. Они объясняют, что все остальные слишком глупы, чтобы понять их благородные цели.

Да, похоже на Мариуса.

— Селеста?

— Молчит. Требует отца, Совет и чтобы лорд Эйран лично выслушал ее.

Марина усмехнулась.

— Последнее особенно мило.

Ферн смотрел внимательно.

— Болит?

— Рука?

— Не рука.

Марина не сразу ответила.

Селеста все еще умела ранить не потому, что Марина любила Эйрана. Нет. До любви там было как до теплого моря из этого северного каменного гроба.

Но Селеста была живым напоминанием: кто-то считал Ливию настолько лишней, что не просто занял ее место в постели мужа, а пытался стереть ее из клятвы, из памяти, из дома.

— Не так, как раньше, — сказала Марина.

Ферн кивнул, будто понял больше, чем она сказала.

В дверь тихо постучали.

Марина повернула голову.

Ферн нахмурился:

— Если это кто-то с очередной древней катастрофой, я уйду лечить кур. Они благодарнее.

— Войдите, — сказала Марина.

Дверь открылась.

На пороге стояла Ровена Дрейкхолд.

Одна.

Без служанок, без стражи, без привычного каменного величия, которым она заполняла собой зал. Темное платье было строгим, волосы собраны идеально, серебряный браслет на запястье — тот самый, что Марина видела в отражении зеркала. Но лицо…

Лицо у нее было старше.

Не на день. На годы.

Ферн поднялся.

— Леди Ровена, больной нужен покой.

— Я знаю.

— Замечательно. Тогда передайте это всем родственникам, включая себя.

Ровена даже не нахмурилась.

— Я ненадолго.

Марина смотрела на нее молча.

Внутри поднялось слишком многое сразу: злость, отвращение, усталость, любопытство. Эта женщина стояла у зеркала, пока Ливию заставляли писать письма. Эта женщина приказала стереть ей память или позволила это сделать. Эта женщина называла порядок достоинством и, возможно, до сих пор верила, что спасала дом.

— Оставьте нас, мастер Ферн, — сказала Марина.

— Нет.

Ровена перевела на него взгляд.

Марина тоже.

— Мастер Ферн.

— Если вы думаете, что я позволю беседам великих дам добить то, что не смогли заговорщики, вы плохо обо мне думаете. Я встану у окна и стану глухим. Это максимум.

Марина вздохнула.

— Пусть будет так.

Ферн демонстративно отошел к окну, скрестил руки на груди и стал настолько явно не слушать, что спорить было бессмысленно.

Ровена подошла к кровати, но не слишком близко.

— Вы хотели правды, — сказала она.

— Хотела. Но не уверена, что вы умеете говорить ее целиком.

Ровена приняла удар без движения.

— Не умею. В этом доме нас учили другому.

— Заметно.

Старшая леди опустила взгляд на свой браслет.

— Вы видели меня в зеркале.

— Да.

— Значит, видели худшее.