— Нет. Я видела часть. Худшее обычно прячут глубже.

Ровена закрыла глаза на короткое мгновение.

Когда открыла, в них была уже не прежняя надменность. Не раскаяние даже. Скорее обнаженная усталость человека, который слишком долго держал в руках закрытую дверь и теперь понял, что за ней все равно горит.

— Ливия пришла ко мне за три дня до годовщины, — сказала она. — Сказала, что нашла несоответствие в брачной клятве. Что ее дар не угас сам. Что кто-то использовал старые формулы Морвенов.

Марина молчала.

— Я не поверила.

— Конечно.

— Нет, — Ровена подняла глаза. — Не потому, что считала ее глупой. Потому что если бы это оказалось правдой, значит, я три года не видела преступления в собственном доме.

— И вы выбрали не видеть дальше.

— Я выбрала проверить тихо.

Марина усмехнулась.

— Тихо у вас значит через Мариуса Вирна?

Ровена побледнела, но продолжила:

— Мариус был старым союзником Совета. Его дом… дом Вирн считался лучшим в магии памяти и кровных свидетельств. Я попросила его осмотреть Ливию. Он сказал, что ее воспоминания повреждены. Что она опасна для себя. Что если дать этим страхам расти, она может расшатать клятву и повредить Сердце.

— И вы позволили стереть ей память.

— Я позволила убрать только болезненный приступ.

Марина села чуть выше, несмотря на слабость.

— Не смягчайте. Не здесь. Не передо мной.

Ровена вздрогнула.

— Я позволила стереть ей память о найденных страницах, — сказала она тихо. — Мариус убедил меня, что это временно. Что после Совета мы вернемся к проверке без угрозы для Сердца.

— А письма?

— Я не знала.

— Но были в комнате.

— Да.

— Видели, как ее рука пишет.

— Мариус сказал, что это лечебная фиксация. Чтобы вывести страх на бумагу.

Марина закрыла глаза.

Как удобно.

Всегда найдется красивое слово, чтобы преступление выглядело процедурой.

— А Селеста?

Ровена сжала пальцы.

— Селеста не должна была быть там.

— Но была.

— Я велела ей уйти. Мариус сказал, что ее присутствие поможет Ливии отпустить ревность.

Марина открыла глаза.

— Ревность?

Ровена молчала.

— Она застала мужа с любовницей. Ее магию украли. Ее память ломали. А вы называли это ревностью?

— Да, — сказала Ровена.

Одно короткое слово.

Без оправдания.

И от этого оно прозвучало страшнее.

— Почему? — спросила Марина.

Ровена долго смотрела на огонь.

— Потому что меня саму всю жизнь учили: если жена страдает, значит, она плохо держит лицо. Если муж холоден, значит, жена недостаточно мудра. Если любовница рядом, значит, нужно быть выше. Если дом трещит, виновата женщина, которая громко сказала о трещине. Я повторила то, чему меня учили.

— И сломали Ливию.

— Да.

Марина не ждала этого «да».

Она хотела злиться. И злилась. Но признанная вина всегда осложняет чистую ненависть. Не отменяет ее. Делает тяжелее.

— Вы знали о Лиаре?

Ровена вздрогнула так, будто ее ударили.

— Да.

— Кто привел ее к Сердцу?

Старшая леди закрыла лицо рукой. Всего на миг, но этого хватило, чтобы увидеть не хозяйку дома, а мать, которая всю жизнь стояла между сыновьями и правдой, пока правда не сгнила под ее ногами.

— Не я.

— Кто?

— Старый лорд Дрейкхолд. Отец Эйрана и Кая.

Марина молчала.

— Он считал тайную клятву Кая позором и угрозой наследственным договорам. Лиара отказалась отречься. Ее привели к Сердцу, чтобы доказать, что клятва ложная.

— Без защиты?

— Да.

— Вы были там?

— Я пришла поздно. Она уже лежала на камне.

— И вы молчали.

— Я спасала сыновей.

Марина тихо рассмеялась.

— Нет. Вы спасали род от скандала. Сыновей вы оставили жить с ложью.

Ровена не ответила.

Потому что ответить было нечего.

За окном дождь стал сильнее.

Ферн все так же стоял у окна, но Марина видела: он слушает каждое слово.

— Почему теперь пришли? — спросила она.

Ровена подняла глаза.

— Завтра Совет. Мариус будет говорить. Селеста будет говорить. Старые союзники Вирнов попытаются представить все как безумие, вызванное подменой души.

Марина напряглась.

— Они знают?

— Селеста сказала достаточно. Внизу, перед стражей. Что в теле Ливии чужая женщина. Слухи уже пойдут.

— Вы тоже так считаете?

Ровена смотрела на нее долго.

— Я не знаю, кто вы.

— Честно.

— Но я знаю, что Ливия не смогла бы заставить Сердце говорить голосами стертых жен.

— Потому что была слабой?

— Потому что мы сделали ее одинокой.

Слова легли тихо.

Очень тихо.

— Завтра, — продолжила Ровена, — если вы выйдете к Совету без родовой поддержки, вас разорвут. Не сразу. Вежливо. По правилам. Они скажут, что свидетельство зеркала повреждено. Что голоса Сердца были вызваны вмешательством чужой души. Что метка не право, а болезнь клятвы.