— Да как ты разг-гавариваешь, щенок, с родителями!..
Со стороны Севиной комнаты слышится грохот, и я газую туда, вместе с Севой усмирять разбушевавшегося родителя. И, хотя тёть Таня отважно вступается за мужа-собутыльника, справляемся мы с этим довольно быстро.
По дороге до Пыточной пытаюсь привести друга в форму. Судя по тремору пальцев (Сева курит), ему нужна разрядка до того, как мы осчастливим своим присутствием заскучавших МариВанн.
— Что на этот раз?
— Туфли.
— Туфли? Ты носишь женские туфли?
— Для танцев! — Севе не до шуток. — Да блин!..
Вцепившись в башку, он падает на корточки посреди однополосной дороги, на съезде на главную, так что успокаивать его мне приходится, постоянно озираясь.
— Блин, братишка!.. Туфли! Грёбаные бальные туфли! Как они вообще их продать умудрились?! Кому, блин?! Просто — кому?! Кому они, блин, нафик, вообще могли понадобиться?!
— Ну так, Сев… — рассеянно бормочу я. — Всякие фетишисты ж встречаются… — И, вовремя заметив вылезшую из-за угла дома тачку, сигнализирую водиле, чтоб потерпел слегка с выездом. — Кто-то, может, стринги женские тырит, а кого-то штырит от запаха мужицких потников…
Сева шмыгает носом, утирается так и не выронившей сигарету здоровой рукой, глубоко затягивается и с дрожащим хрипом усмехается:
— Да они ж новые совсем были… Я их, может, раз и надел всего…
* * *
За неделю наши боевые ранения почти зажили. Серо-жёлтые пятна в пол-лица, остатки от бланшей, удачно скрыл Натахин тональник. Только губа у Севы по-прежнему кровоточит. Сева врёт, что это я его смешу. Хотя на самом деле это дело рук, вернее губ, Петровны.
Теперь я называю её вампиршей, поскольку Севиной кровью она питается уже не только в переносном смысле.
— Ну вот, как-то так… — Вампирша заканчивает с моим «мейк-апом» и, отступив на шаг, как ценитель перед картиной, попадает в объятия к подпирающему копчиком хрупкую штукатурку Севе.
Так как на первый урок мы всё равно опоздали, отсиживаемся в мужской раздевалке, куда и вызвали «гримёра» с миссией превратить наши лица во что-то приятное глазу и хотя бы отдалённо вписывающееся в школьные правила.
— Красавчик! — подытоживает она. — Все твои прыщи наконец замазала!
— Не все, — дебильничаю я. — Самый главный пропустила. Король всех прыщей.
— Это что, — смеётся она, — нос?
— Нет, не нос. Ниже.
— Ниже? Кадык?
— Нет, не кадык.
— Ещё ниже?..
Иногда мне по кайфу смущать Натаху. Так она становится женственней, что бывает с ней редко, и даже начинает мне нравиться.
Поправка — как человек.
Сева никогда не ревнует, поскольку уверен, что я ни за что всерьёз не буду подкатывать к любой его девушке. Будь то Петровна, либо та, с которой он замутит на один вечер, поссорившись с Петровной. Либо даже мифическая, гипотетическая, хоть нано-долей вероятная, но его девушка…
Сева точно знает, что я больше не подойду к Жене.
И спокойно зажимает Натаху, ведь у него в запасе ещё вагон времени.
Я издевательски-медленно, чуть ли не по миллиметру, приподнимаю перед зрителями край своего красного джемпера.
— Ух ты! — восторженно пищит Натаха, рдея на фоне своих пергидрольных локонов. — Тём, он раздевается?.. Тём, он раздевается! Это нормально вообще? Алекс, ты реально решил продемонстрировать мне свой… прыщ?.. А если я не хочу на него смотреть?.. Да не хочу я на него смотреть! Не нужен мне твой прыщ, всё, расслабься!.. И стриптиза тут нам на не надо!.. Бляха муха, Свирид!.. — выругавшись, как сапожник, она ошеломлённо замолкает. — Где это ты так приложился?.. Это, это… кто так тебя? Это что, тогда в караоке?..
Сева, в массовой драке тоже упустивший момент, когда о мои рёбра ломали барный стул, удивлённо присвистывает:
— Нифига себе синячелло, братишка! Круто!..
Женя
После визита Валентина я долго не спала. А когда уснула, мне приснился сон. В нём я видела большое зеркало с моим отражением, и оно разбилось. Я подбирала отколовшиеся части и разглядывала, постепенно узнавая в них лица людей, без которых меня самой, — прежней, целой, той, что была до падения зеркала, — уже не было.
Помню, там был кусок с отражением Милки. Милку я всегда считала лучшей подругой. Мы делились секретами, поддерживали друг друга, жевали одну на двоих жвачку и носили по очереди шмотки...
И во сне, как наяву, я задавалась вопросом, почему «моя Милка» от меня откололась.
Был ещё кусок с мамой. Большой, резной. Подняв его, я долго размышляла, как давно пролегла между нами трещина. И пришла к неутешительному выводу. Давно. Очень давно. Ещё при папе, когда они ссорились, я почему-то всегда вставала на папину сторону… Но, всё же, для меня стало неприятным сюрпризом то, что теперь «её» фрагмент вообще лежит отдельно.
«Папин» осколок там тоже был. Самый крупный. Над ним я сидела дольше остальных...
И так я перебирала и перебирала в темноте эти осколки, ловила в их глубине дорогие сердцу образы и задавалась всё теми же вопросами, что истязали меня во время бодрствования: почему и когда моё зеркало разбилось? можно ли его вообще как-то склеить?..
А ещё… пыталась разглядеть отражение в последнем, самом мутном его фрагменте.
* * *
В понедельник я наконец-то увидела Алекса. Они с Тёмой явились ко второму уроку, получили выговор от нашей классной и предоставили одну на двоих справку, написанную собственной (не сомневаюсь, что это сделал Алекс) рукой. В справке было сказано, что у первого «расстройство внутреннего ребёнка», а у второго «абсцесс совести» и «крах левостороннего подреберья», или как-то наоборот (расстройство подреберья и крах ребёнка, а, может, абсцесс ребёнка и крах совести…) В общем, в итоге Вера Васильевна пообещала, что пригласит и тех, и других родителей к директору и вынесет свой собственный «диагноз».
* * *
Непогода за стеклом окрашивает бледно-голубые, без того не способствующие аппетиту стены школьной столовки во все оттенки скорби. И даже надрывного света потолочных ламп не хватает, чтобы хоть немного разогнать мрак.
И оттого так неестественно и чужеродно выглядит весёлый калейдоскоп младшеклассников у линии раздачи. Все эти цветастые рюкзачки, брелочки, пайетки, резиночки… И весёлый смех, как признак беззаботности и веры в чудо…
А я тоже верю! Пусть по мне это и не особо заметно. Я сама сделаю себе «чудо»!
И если уж на этот раз у меня ничего не выйдет…
Мои мысли обрываются с приходом тех, кого я жду. Вскакиваю с места, спешу занять очередь.
Мне не нужны булки с мармеладом и чай, мне нужен лишь единственный разговор с одним человеком.
— Эй, мелюзга, разойдись! — высокая блондинка разгоняет малышню и вместе с подругами втискивается в начало очереди.
Мне приходится тоже влезть в толпу.
— Эй, ну вы чё, совсем уже! — возмущаются дети.
— Вообще-то, здесь занято!
Кто-то дёргает меня за рукав. Пытаюсь не реагировать, пробираюсь сквозь рюкзачки и успеваю схватиться за стакан с чаем за долю секунды до того, как по нему царапает длинный ноготок со стразами.
— Что за… Ты куда лезешь?! — громко возмущается Наташа, но разглядев, кто перед ней, на миг столбенеет. — Ты?! Это что за выходки, подруга?! Ты ничего не попутала? Здесь стою я!
— Да не ори ты! — обрываю я, поглядывая, как бы нас не услышали её приспешницы.
К счастью, им обеим пока приходится сражаться с возмущёнными уже их наглостью малолетками, и вокруг стоит такой гвалт, что до нас никому нет дела.
Единственная, кто нас прерывает, это повариха, ожидающая от меня ответа по поводу первого.
— Ну, так что, щи берём?!
— Нет, спасибо, — отказываюсь я. И тут же переключаюсь на Наташу: — Разговор есть. Отойдём в сторонку?!
— Что? Какой ещё разговор? Я что, должна, по-твоему, без обеда остаться?
Быстро сгребаю на свой поднос всё, что под руку попадается: вырываю у обалдевшей поварихи суп, ставлю чай, сверху булку и что-то ещё, забрасываю всё это собранными в охапку столовыми приборами.
