— Что? — Он хмурится. — Почему?

— Потому что могу смотреть игры отсюда. И мне нужно быть на этой неделе в офисе.

Он долго молчит, явно ошеломлённый моей внезапной холодностью.

— Ладно. Тогда я буду звонить тебе после игр каждый вечер и рассказывать, что ты пропустила.

— Предпочту, чтобы это было в письме.

— В письме? — он тихо фыркает, недоверчиво смеясь. — По-моему, я ни разу тебе не писал.

Нет. Он просто звонил мне, когда я лежала голой в ванной.

— Значит, пора начать использовать этот способ общения. В дальнейшем тебе не нужно звонить или писать на мой личный номер, если это не экстренная ситуация.

Он внимательно смотрит на меня, и в его карих глазах появляется боль. И я чувствую себя полным дерьмом за то, что заставляю его так себя чувствовать.

Но это ради его же блага. Ради нашего общего блага.

Он хочет тренировать здесь в следующем году? Хочет работать в том же городе, где живёт его дочь? Этого не будет, если начнут распространяться слухи о неподобающих отношениях между ним и его начальницей.

— Что-то случилось? — тихо спрашивает он, делая шаг ко мне.

Я делаю шаг назад.

— Конечно нет. Я просто восстанавливаю некоторые границы, о которых мы, похоже, забыли. Для наших рабочих отношений.

Я вижу, как меняется его выражение лица, когда он понимает, что происходит.

— Понятно. Наши рабочие отношения.

— Да. Так что удачи тебе и команде на этой неделе. Увидимся, когда вы вернётесь.

— Ты уверена, что тебе можно так говорить? Это не слишком… неподобающе?

— Эмметт...

— Нет, ты права, Риз. — Он перебивает меня. — Этот разговор был нужен, и я всё понял. Очень громко и очень ясно. Спасибо за напоминание, босс.

Когда командный самолёт приземлился обратно в Чикаго, я не поехал домой.

Наверное, стоило бы. Нет никакой причины торчать в клубе в пятницу вечером, когда все остальные уже разошлись по домам к своим семьям.

Но, наверное, именно поэтому я и здесь, уже сорок минут как убиваюсь на тяжёлой тренировке ног.

Моя работа и моя дочь — два главных столпа моей жизни. И когда один из них сегодня занят, у меня остаётся второй. И пусть технически сегодня нет работы, ни тренировок, ни игр — мне всё равно лучше быть одному здесь, чем одному в своей квартире.

Миллер приглашала меня на ужин, но Кай тоже всю неделю был в разъездах. И хотя её приглашение было очень милым, я знаю, что она скорее хочет провести вечер втроём.

Я заеду за едой навынос по дороге домой, но до тех пор собираюсь как можно дольше тянуть время здесь. В зале рядом с медицинским блоком достаточно оборудования, чтобы занять меня на несколько часов. А с тем уровнем раздражения, который накопился во мне за эту неделю, мне не помешает такой выход энергии.

Музыка гремит из колонок спортзала. Я добавляю ещё по одному диску с каждой стороны грифа, прежде чем нырнуть под штангу и занять позицию для следующего подхода. Пока я не снимаю её со стоек — позволяю себе сначала немного постоять и покипеть.

Пару месяцев назад я бы только обрадовался времени вдали от своей начальницы. Наверное, даже не заметил бы, если бы прошло какое-то время без встреч и разговоров с ней.

Но на этой неделе я, чёрт возьми, заметил.

Я заметил вонь в самолёте без Риз, сидящей позади меня. Я привык, что на этих перелётах меня отвлекает её парфюм. Я заметил её отсутствие в дуг-ауте перед играми. Я заметил лишний ключ от номера, оставленный на ресепшене, когда мы заселялись в отель.

И самое худшее — я понятия не имею, откуда взялась эта внезапная дистанция.

В прошлый раз, когда Риз меня игнорировала, я это заслужил. Но я думал, что теперь между нами всё нормально.

Новое, что я узнал на этой неделе? Как Риз подписывает свои письма.

С лучшими пожеланиями, Риз Ремингтон.

Сначала я проигнорировал её просьбу общаться только по электронной почте. После первой игры на выезде я написал ей сообщение — один из наших игроков жаловался на травму, и я собирался посадить его на скамейку во второй игре.

Она не ответила.

После второй игры я позвонил ей, чтобы объяснить, почему мне пришлось снять нашего питчера в середине четвёртого иннинга.

Она не взяла трубку.

И после третьей, последней игры я всё-таки сдался и написал ей письмо, как она и просила.

Ничего нового сказать тогда не было. Я просто хотел проверить, ответит ли она вообще.

И по почте, наконец, ответ получил.

Спасибо за информацию. С лучшими пожеланиями, Риз Ремингтон.

Лучшие, мать их, пожелания.

Я почти добавляю ещё по одному блину на штангу — есть ощущение, что раздражение, которое гудит во мне, может помочь поставить новый личный рекорд сегодня. Но никого нет, чтобы подстраховать меня. И пусть я зол и хочу выместить это в зале, идиотом я всё же не являюсь.

Я укладываю гриф на плечи, крепко обхватываю его руками, снимаю со стоек и выполняю подход приседаний, следя за техникой в зеркале.

Музыка помогает. Тёмный зал помогает.

Но больше всего меня подстёгивает безумный вопрос: что я сделал не так?

Может, не стоило рассказывать Риз про маму Миллер. Может, её напугало, что я уже больше двадцати лет ни с кем серьёзно не встречался. А может, я всё неправильно понял и принял за флирт то, чего никогда не было. Может, она действительно видит во мне только сотрудника, а я просто перешёл черту.

Я возвращаю штангу на стойки и выпрямляюсь во весь рост, делая глубокие вдохи, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Но это было хорошо. Я мог бы делать так всю ночь. Нагружать тело — отличное отвлечение.

Я снимаю футболку, вытираю ею лицо и даю мышцам пару минут восстановиться перед следующим подходом. Стою за стойкой, навалившись руками на гриф, переводя дыхание.

Это не должно так меня задевать. У меня есть куда более важные вещи.

Моя дочь. Внук моей дочери. Моя команда.

И вопрос, будет ли у меня работа после этого сезона.

Я должен думать о будущем своей карьеры, а вместо этого ломаю голову над тем, знает ли моя начальница, что я по ней сохну, и чувствовала ли она когда-нибудь то же самое.

Думал, из этой стадии вырастают после двадцати. Но вот я хочу уметь читать мысли этой женщины.

Соберись, Эмметт.

Я не слышу, как открывается дверь — музыка слишком громкая. Но свет, отражающийся в зеркале передо мной из щели в двери, привлекает внимание.

И в отражении я вижу, как в зал заходит Риз.

Наверное, она не знала, что я здесь — свет я держу приглушённым. Но как только она входит и слышит музыку, даже несмотря на наушники в ушах, она оглядывается по сторонам… пока не встречается со мной взглядом через зеркало.

Риз замирает у двери.

Я остаюсь у стойки.

Мы просто смотрим друг на друга через отражение, не говоря ни слова, снова в одной комнате спустя почти неделю.

Я не видел её с того дня в дуг-ауте и думал, что не увижу до завтрашней дневной игры. Сегодня я даже специально избегал верхнего этажа, на всякий случай. И не проверял парковку, зачем? С чего бы ей быть здесь в пятницу вечером?

Риз открывает рот и что-то говорит, но я не слышу её, музыка всё ещё гремит.

Я отталкиваюсь от штанги, беру телефон и почти полностью убавляю громкость, после чего поворачиваюсь к ней.

— Я просто сказала «извини», — говорит она. И на секунду я позволяю себе подумать, что она извиняется за всю эту дистанцию. Но потом она указывает большим пальцем через плечо на дверь. — Я не знала, что ты здесь. Я уйду.

Это было бы разумно. Единственный шанс сосредоточиться на тренировке — если она уйдёт.

Я пожимаю плечами.

— Ты владеешь этим местом. Делай что хочешь.

Я даже надеюсь услышать одну из её привычных колкостей.

«Вот видишь, иногда ты это вспоминаешь». Или «Приятно, когда ты наконец это признаёшь».

Но Риз молчит.

И это я ненавижу ещё больше, чем любую её подколку.